Поэты, соседи, Рогожин

Чтобы ни говорили скептики и всякого рода снобы – а кстати они ничего и не говорили, потому что их на описываемой тусовке не было, или были, но в нашем воображении – так вот что бы они ни говорили или могли бы сказать – а журнал Параллели Судеб – это благородная штука, и я лично собираюсь и дальше в нем публиковаться. А надо вам сказать что для того чтобы опубликоваться в журнале Параллели Судеб, журналу нужно заплатить. И вы знаете – не зазорно! Я вот например имею там рассказ и собираюсь еще. Журнал каким-то образом помогает нашим русским заключенным. А уверена что и вы, будь у вас хоть мало-мальски написано что-нибудь, задумались бы над возможностью такой публикации, и, надеюсь, даже пришли бы к единственно правильному выбору- публиковаться.

К тому же, хозяйка журнала, Лора Кутузова, ездит по городам и весям – рассказывает публике про журнал, собирает авторов и читателей. Вот вы нашли бы сами для себя своего читателя в Казани?

Я вряд ли бы даже и думала про это, а теперь знаю- в Казани (и между прочим и в Рязани, и бог знает еще где, куда заезжала Лора Кутузова со своим грузом Параллелей Судеб), меня читает живой человек. И всего за пару сотен рублей! Представляете – вы можете написать то, что вам всегда казалось, что вы должны написать – и про любовь, и про обиду, да даже и про то что ваша способность любить, неоцененная, вызывает изменения в движении небесных сфер- и вас прочтут. Самое сокровенное – прочтут. Самое невыразимое. Самое стыдное. Ну в общем как вам уж удастся выразить себя – это уж между вами и вашими добрыми демонами- но точно прочтут. В смысле хорошо или плохо вы написали – тут вас никто по рукам не ударит. И вы точно увидите себя в виде печатного слова. Я считаю, это важно. Чего ждать?



И не так важно, что остальные 450 авторов пишут про любовь, так же как и вы. А что в этом такого? Если людям пишется про любовь, даже и то, что называется пожилым- то что в этом зазорного? Что? Кстати, мне кажется, что большинство текстов про любовь – скорее про ее возможность, предчуствие, и всяческую невыразимость. Желательность. Часто. Для меня самым самым «про любовь» текстом является «Идиот». Не тогда, когда Рогожин убивает. Или даже все, что не-Рогожин. Ну или так – все, что есть Мышкин и вокруг него. Рогожина исключаем. Анти-Рогожин.

Тусовка Параллелей Судеб состоялась на квартире в доме на Гороховой под вывеской «Дом Адельсона. 18-19 век». «Понятно,- сказала со-параллельщица Катя Асмус- это тут наши киношники вывеску оставили после съемок». Квартира – почти на верхнем этаже. На лестнице старуха бедная придурковатая и злобная таращит глаза на всех проходящих – «Ну че там?» - капризно и с угрозой вопрошает чем-то занятый пропитейший и сильно не в себе мужской голос изнутри квартиры. «Воры?» спрашиваю я у подымающихся со мной Кати и поэта-мистика Николая Бизина. Они что-то хмыкают невразумительное – может, не хотят портить впечатления от выставки, с которой мы идем – «Серебряный век», в Театральном Музее. Мы с Катей наконец-то посмотрели фото нашего славного предка Мамонта Дальского – в самой известной его роли – Гамлет. Хорошо было в том зальчике. Правда, я так волновалась, что забыла, то ли он был в роли Гамлета, то ли Бориса Годунова, то ли Рогожина. Тоже одна прославивших его ролей.

Жаль, мы потом мы перешли в другой зальчик – там Горький начался, надо было тут же уходить- но задержались, и я сильно отравилась от всякого «Дна» и прочих откровений ненавистной плеяды. Подумалось -а ведь он предупреждал, что горько будет – нет, не послушались серебрянно-вечные поэты.

Тут вдруг эта старуха не лестнице намешана – будто из «На Дне» - как будто по воле официльно мистических питерских духов, которые готовы иллюстрировать собственную жизнь, устраивая нам старух на лестницах в домах, где Рогожин. Что? Но я про Рогожина еще ничего не знаю.

Входим наконец. Хозяйка быстро убегает на кухню кипятить чай на большое сборище. Наверное, все как всегда. Упопомрачительная смесь. Недавняя коммунальность вот-вот бросится на тебя из какого-нибудь дальнего угла в коридоре, за туалетом. А под ленолеумом (я незаметно отогнула этот слой 80х) - толстенных досок грубый пол, как делали в дешевых квартирах «тогда еще». Оттуда дохнуло воздухом до-коммуналки. Причем каким-то то ли терпким, то ли кислым – ведь квартира не в бельетаже, хоть и в центре, значит жили тут скупо и к кислыми щами.

Замечали, в разных коммуналках подпахивало всегда по-разному, несмотря на то, что к концу 80х они все были совершенно одинаковые и по отделке, и по находивщимся в них предметам. Старинных вещей уже не сохранилось – громоздились только изделия советской материальной культуры. Но дух в дорогих бельетажных квартирах был легкий, свободный – не замечали? В этой квартире явно присутствало по крайней мере три слоя – тяжелый дух 19 века, почти сто лет коммуналки со всеми ее драмами и бытом, и бытовой бодрый чешский дух 80х, которым все сметалось и устанавливалось по стандартам счастливой Олимпийской Москвы. Интересная квартира.

Проходим на кухню – там уже полно поэтов. Некоторые так с кухни и не уйдут, хотя чтения будут происходить в центральной как бы зале. Зала убрана с любовью. А там дальше за залой еще комнатка, дальняя. Такая вроде даже светленькая. Хотя за окном зимний вечер.

Поэты продолжают идти, принося сласти к чаю, то посидят в зальце, то перейдут на кухню (там конечно, курят), то даже и забредут в дальнюю комнатку.
Наконец, наступает время читать.

Поэты и поэтессы все читают о любви. Как корабли свои представляют по списку.

Я читаю рассказ про запах в кадиллаке и про конец эпохи процветания. Это выбивается из списка. Наверное, не всем вообще понятно, о чем это. Но все вежливо слушают. Перетекают их комнаты в кухню и обратно.



Николай Бизин всегда заламывает невидимую шапку. Он поэт-мистик-наследник. Он сто раз скажет, что сказки происходят. Он про Рогожина пока не знает. А когда узнает – не удивится. Для него это те самые сказки, которые происходят.

Понятно, что не друг и не вредитель она мне,
И можно полагать себя упрямо единой радугой,
И можно полагать себя прямым как флюгер,
И что вера в других есть желание друга

Приобресть на досуге… Это просто, как листья по осени,

Состоять из других. Где ж он, босый
Тот юродивый я на ветру, что родился уродом,
Человеком, мешающим жить и копить по сусекам
Человеков других, чтобы быть им подобным.

Я подробен сейчас, стало быть, поделился на дроби
....

Вот Александр Гущин – поэт сфер и потусторонних миров. Наверное он прочел что-нибудь такое ужасно грустное:

Я рожденный из тлена, из тьмы, из тончайшего праха,
Позабывший о прошлом и запертый гранями стен,
Слышу музыку звезд и ночами, забывшись от страха,
Просто молча лежу, чтоб уже не искать перемен...

А потом, передавая чашку чая – «Вы ведь знаете, тут Рогожинская квартира.»
И еще: «Да-да. В той дальней комнатке…»

Так вот что происходит. Жалеете теперь, что не пришли внимать скромным поэтам Параллелей Судеб? Да хоть и про любовь.

Посвящается Селинджеру, не любившему мифы эпохи процветания

Посвящается Селинджеру, не любившему мифы эпохи процветания



Вот мы едем в кадилаке и курим. Все курят. Я курю за рулем. Он где-то рядом болтается. Нет - брат рядом, а он тогда сзади болтается. И еще этот парень, друг брата. Тоже сзади. Тоже курит. Здоровье истончится, как бархотка, вот вот может порваться его драгоценное целое, когда тычешь туда безрассудным окурком. Как знать?

Но нет, это не кадиллак. Это olds mobile. Гигант из эпохи процветания. Старожили эпохи вспоминают с вожделением к собственному прошлому свои невозможно огромные автомобили, пожиравшие тонны бензина в поездке в за пищей в супермаркет. Куда еще с деловым видом ездил обыватель? Может еще на работу. Ах да работа. Уголок непонятного комфорта. Мимолетных трусоватых дружб. Зарплат. Ланчей. Ах да – мимолетных же серьезных интриг. Одеться в костюмы. В гастуки одеться. Нахимчистить рубашку. Как дети ей богу.

По просторным драйвуеям наш герой выезжает в настояющую жизнь. Когда это было-то – кто сейчас помнит кроме нас –тех кому по закономерной игре обстоятельств достался запах олдсмобиля и значит интимное проникновение в душу эпохи процветания, знаком которой и являлся тот самый олдсмобиль в котором мы все ехали в тот памятный день. По странному но естественному стечению обстоятельств это были мы, кому достался запах чужого отца и чужого может быть деда- трудно точно расчитать поколения в чужой стране. Но для простоты будем считать- отца. Нам достался запах чужого американского отца. Американского белого отца эпохи процветания. Того самого обывателя который торжественно выезжал из своего дома и выкатывался на свой драйвуей и катил катил дальше- в своей рекламной безупречности, свойственной наивной эпохе процветания и совершенно утерянной позднее, когда реклама перестала поднимать потребителя до высокого идеала а стала снисходить к его слабостям, даже лстить и струсливо подддерживать эти слабости в так называемом простом человеке, что возможно и является более изощренной формой воздействия на его потребительские позывы, но тактика принижения и лести привела к тому что психика обывателя изменилась и он перестал тянутья к идеальному себе, перестал быть безупречным, как того требовала реклама эпохи процветания, но сделался постепенно неопрянтным и обрюзгшим, затасканным и сонным, как реклама новой эпохи ему услужливо подсказывала. Расслаьбиться и быть самим собой.

Но ему, условному американскому отцу в рекламе собственного прошлого, новые веяния давались все же с трудом, поэтому он сохранил лоск который давался ему завышенной самооценкой, проистекающей из рекламы только вот вот пролетевшей эпохи процветания. Вот вот она была здесь, вот даже остатки старой рекламы, если окажешься в каком-нибудь страшном захолусьтье в каком нибудь Madison County Georgia или на необозримых диких угодьях Tennessee. Тонкие жены и веселые мужья в костюмах – вся эта идеальная веселость и совершенство - покрытые патиной проведенных в глухом захолустье пары десятилетий- это были они, жители эпохи процветания и обывателя бесстрашно достигающего своего идеального я. Это были вещи из того же набора к которому относился олдсмобиль и его запах.

Запах этой эпохи достался нам а не родным детям белого американского отца некогда владевшим олдсмобилем и запахом эпохи процветания который он источал. Родные-то дети белого американского отца имели свои собственные автомобили, которые не пожирали столько бензина. Им был не нужен старый олдсмобиль их отца. Так старый олдсмобиль их отца достался нам. Жадным до любого автомобиля. До гигантского монстра эпохи упоения. Гигантского. Как танк. Как динозавр. Как бегемот. И немного ржавчины на нем тоже было. Может и не ржавчины, просто цвет такой был танковый, серьезный. Как обыватель, который думает о себе всегда серьезно и со значением выполняемой рекламной задачи.

Вот брат и купил такое знамение – и вот мы все в нем сидим. Второй ряд потребления. Нам не нужно было идеальной рекламы эпохи процветания чтобы уговорить нас прибрести эту мечту обывателя которая мечталась ему 20 лет назад. Откуда нам было знать про это прошлое – мы и черная беднота – вот кому достались автомобили эпохи процветания в эпоху панибратства и упрощения. Мы и черная беднота уселись за рули символов власти белого американского обывателя. Мы и черная отчаянная беднота. Сидим в символах и эпохи процветания и воздух и запах и дым от чужих папирос то и одурманивает то ли отрезвляет нас и черную отчаянную бедноту. Нам страшно от непривыного духа, и мы курим чтобы закрыться своим собственным дымом от странных призраков чужого процветания.

Как дети, ей богу.

По запаху и отделке диванов мы поняли, что обыватель не был обывателем в те далекие годы всеобщего процветания белого человека – он был мореплаватель храбрый и надежный водила своего плавно движущегося к супермаркету корабля. Этот если глядеть на него из сегодняшнего далека, без гигантов кадиллаков и бесконечности обывательского изобилия. Из сегодняшнего скудного далека он кажется прекрасным героем собственной сытости, ах эта скупость сегодняшнего дня. Скупость и тупик нашего общего сегодня – вот почему он кажется самому себе героем- не чета сегодняшнему мелкому народу. Он смотрит на нас из своего кадиллака и гордится собой, своим четким пробором, своей способностью ходить на свой завод, своим костюмом по выходным, неработающей женой в затянутом платье и тонкой до невозможности талией, своей властью над детьми, над домом, всем собой тогда – когда длилась для всех бесконечная эпоха процветания. Для него самого бедность в которой мы тут все оказались – мы, обычные люди то есть, обычные обыватели, как он, простые обычные жители своего времени – это не его проблема, обывателя ебаного на пенсии. Ему все еще хорошо, ему, вечно греющемуся в лучах своей прекрасной эпохи. Его дети, постигшая их скудость, безработица, проблеиы- ах только не приставайте к нему пожалуйста со своими проблемами – ведь наш американский отец (это ничего что я так его себе беру в отцы – ведь он мне отец по кадиллаку) вобщем-то человек уже пожилой и волновать его своими глупостями не следует. Вы кто, товарищ – сын? А как у Вас с работой? Не очень? Нет. Не приставайте. Не приставайте. Он бедный засранец и сука ебаная. Он кичится собой перед вами, только потому что он жил в эпоху всеобщего процветания. Мы знаем это чувство, мы ездили в его кадиллаке и курили. Мы вдыхали запах его любви к себе. Он был героем в эпоху всеобщего героизма. Он сделал то, что от него хотела требовательная реклама. Он состоялся как герой. Не мучьтесь от его несовершенств, тем более что их нету. Работайте над собой. Как дети, ей богу.

Жизнь яйца

А может так- ей вдруг захотелось открутить свою жизнь до яйца – до ооцита и зиготы.
Или – ей показалось, что она так сильно беременна этой книгой – какой- то книгой – как мастер – не как Маргарита – беременна книгой – опять яйцо – подумала она – опять детали из атласа по эмбриологии – со всем знанием того что будет с этой клеткой в долгом пути - сначала по темному каналу оведукта - потом лежание в питающей влаге оболочек матки.
С естественной беременностью все происходит само – и падение вниз к зиготе – и деление одного на два потом еще на два и так далее – вот шар морулы - вот что-то происходит и какие-то клетки вдруг пойдут погружаться вовнутрь полого шара и образуют тонкую претонкую пластину – толщиной в 3 клетки - из нее все получается - слой заворачивается вовнутрь – медленно медленно медленно.
Божественный порядок установлен – а с беременностью книгой – подумала она – за всем придется следить -и смогу ли я смогу ли я – сомневалась она. Да и беременна ли я. Беременна ли я – да да сказали лучшие из вас. Мы видим – сказали они – мы верим.

Хорошо – подумала она – раз вы так видите – то пусть.
Я хочу рассказать про жизнь яйца.

Сон о голом мальчике

Сны о будущих обладаниях
Сон о голом мальчике

Быть девочкой ей нравилось всегда. Все было прекрасно в этом бытии. В том, как текла ее жизнь сейчас и как этой женственной жизни предстояло течь в будущем. Это был выигрыш. Кто-то выиграл за нее в таинственной небесной игре. Как именно происходил розыгрыш, было, конечно же, сокрыто от мира телесного, но в ней всегда жило ощущение этого события. Она всегда просто знала, что ей то ли повезло, то ли так было надо. Этика этой игры была ей, конечно же, неведома. То есть она не была уверена в том, что именно и как именно «это» произошло - то ли в этом неопределенной природы «там» разыгрывалась лотерея, то ли «они» решали по справедливости, - но было ясно, что за границами телесного, или скажем, привычного, имела-таки место какая-то таинственная игра, которую за нее этот «некто кто-то» выиграл … В результате этого выигрыша – то ли в лотерею- то ли в суде- можно было просто быть, просто быть и ждать, когда все блага мира неизбежно окажутся у ее ног. Это было чувство спокойного ожидания. Прекрасное ожидание. Просто ждать.

Ее девичья жизнь была ожиданием будущего триумфа и царствования. В жизнь-ожидание входили - еда –сон- разговоры про то как все будет когда она вырастет -фигурное катание -чтение –гуляние- снег- шубка -дети -зимнняя луна в трамвайном окне -много любви -дача озеро- огни города- ночная улица после гостей – то есть множество вещей, самих по себе соблазнительных. Это не был же просто счет времени до неизбежного наступления будущего в виде подписания брачного контракта и начала обладания обещанным призом – некоторым соседним, не менее прекрасным, чем ее собственное, государством, которое по плану-лотерее должно было отойти к ней, а первоначально должно было принадлежать тому самому несчастливцу, который родился мужчиной. По мистическому плану, который ей так нравился, этот несчастный был обречен на вечные муки желанья и готовность пойти на все - отдать все - ради нее – ей - он-то и должен был предоставить приз-государство- и тогда ожидане должно было превратиться в настоящую жизнь.

А вдруг государства у него не было - иногда вкрадывалась в ее головку осторожная мысль - ну тогда, додумывала она чудесную сказку про будущую жизнь, он его добудет. Проиграв загадочную лотерею, бедняга должен был как-то то ли у кого-то отвоевать, то ли создать из ничего обещанное ей будущее – ей не очень хотелось думать о технических деталях неизбежной серии подвигов несчастливца, родившегося мужчиной. Так и протекала ее жизнь - в ожидании подвигов подраставшего принца и наблюдении за настоящей жизнью старших.

Вот старшие дети, постоянно встречающиеся ей и ее взрослым, куда бы они на пошли, на улице, так нызываемые большие дети, - и ей предстояло стать одним из таких больших детей, только в некотором будущем, которое казалось бесконечно далеким, но достижимым. Вообще все, на что бы она ни посмотрела, было обязательно связано с будущим, не с настоящим. Предметы, занятия, рост, одежда, времяпровождение, запреты и разрешения, можно и нельзя. Почти все было нельзя. Почти все было рано, не время, нет еще, почти на все давался один и тот же ответ добрым голосом «Нет, нельзя. Тебе еще рано». И ей говорили, «Подожди, и у тебя будет такой ранец, только надо немного вырасти и тогда пойти в школу и тогда обрести ранец». Или- «Подожди, вот вырастешь, и через пару лет, а пара лет -это очень немного- у тебя будут такие же коньки, как у этих больших детей». И приходилось ждать, потому что сделать все равно было ничего нельзя, хотя пара лет казалась бесконечностью, несмотря на твердую уверенность взрослых в том, что время и вообще пролетает незаметно, а пара лет тем более. Или на вопрос: «А что это у больших детей за чудесные красные галстуки?» -получать все тот же ответ – «Не торопись- вот подожди-вот вырастешь, и тебя возьмут в пионеры – и у тебя будет красный галстук – это ведь пионерам дают». Это при виде презрительно несущих себя больших детей в красных галстуках и в чудесных вожделенных школьных формах, и с ранцами, и с массой, массой других прекрасных предметов – это все были атрибутики больших, и владеть ими ей предстояло в будущем. Только надо было ждать. Ждать и ходить себе в этом двойном ожидании – даров старшего возраста и даров, которые приносит само по себе бытие женщиной.

В терпеливом этом периоде ожидания она была каждую неделю приводима в баню. Баня находилась в Дегтярном переулке между 2й Советской улицей и Староневским. Это такое место спецальное- ну то есть она тогда еще не знала, что оно специльное, но потом оказалось, что многие ее любимые знакомые прекрасно знали эти места, все эти мелкие улицы, и магазины, и крошечные парки – и их обдавало теплом общего знания, только их, отъединяя их от остального человечества – и объединяя их в их личную, никому другому недоступную группу. Там, например, на углу находилась булочная, которую в их семье как-то никак не называли, просто «булочная на углу 2й Советской улицы и Староневского». Например: «А помните ту булочную на углу 2й Советской улицы и Староневского?» «Да,-порой говорили некоторые ее любимые знакомые и подруги позже, -и мы там вырастали, мы отлично помним булочную на углу 2й Советской улицы и Староневского. Баню не помним, а булочную помним.» Это узнавание всегда было не полное, но даже частичное, оно было соблазнительным и дарило сочное переживание близости и секретного знания.

«Как же, наконец сказал он, я отлично помню Филипповскую булочную. Я там жил на углу на углу 2й Советской улицы и Староневского - и баню помню.»


Ну да – это уже было после того, как все подумали, что ожидание закончилось ничем, и пора наконец браться за ум. Но все же. Только когда это было – до того как они или – после?

И тут она заторопилась с мыслями. Как-то все сложилось в историю - все туда попали - и она, и он, и баня, и, таким образом, Фрейд со своей смехотворной уверенностью в том, что. «О боже - подумала она - мы все тут оказались, но я никогда не завидовала. Мне просто было странно. Честное слово». Она бы могла сказать, что она привычно оправдывается, если бы она давно уже не запретила себе оправдываться по этому весьма впрочем надоевшего всем положения некоей не новой, но, благодаря гениальности и правоте автора во многих других вопросах, по-прежнему волнующей умы теории.

Там был такой большой гриб в этой бане, и из краев шляпки этого гриба периодически бил душ, подчиняясь каким-то законам, которые надо было вычислить, чтобы не попасть под струи воды, выполняя тем самым ритуал детской игры в бане. Там надо было что-то специальное сделать, чтобы душ забил, орошая дитя своими вожделенными струями. «Я знаю, - сказал он. Надо было пробежать, только очень быстро.»
«Да - подумала она - меня всегда опережал мальчик. Всегда со мной соревновался - Да, точно это был мальчик. Такой в общем-то вежливый мальчик, спокойный - когда не бежал под струи банного гриба, тогда он был не очень вежливый. Может быть, он меня даже отталкивал, когда соревновался за гриб.»

Она также стала вспоминать свою детскую задумчивость того времени или около того времени – но сейчас это неважно, потому что все уж слишком хорошо сходится, если принять ту версию, что «он» и голый мальчик, с которым она соревновалась, и еще один голый мальчик, на которого она просто однажды долго и в удивлении смотрела – это все один и тот же «он» - то есть «он». Как и все тетеньки в бане и их мальчики, он был голый. И у него была одна такая вещь, которой у нее не было. Она была удивлена, тем как он устроен, это удивление осталось с ней на долгое время. Хоть и как-то подспудно.

Он стоял в кафельном бассейне под грибом и смотрел, смотрел на нее, смотрел – можно было бы сказать- как, если бы она не боялась его обидеть. В то же время несмотря на не некоторую ненормальность этого неотрывного, во все глаза, бесконтрольно открыв рот, смотрения, оно было ей лестно, ибо такого полного, всепоглощающего внимания она никогда не получала от обычно встречавшихся ей людей. Такой же пожирающий взгляд вбирал ее еще один раз в жизни, когда «они» встретились у нее на даче. Потом она перестала их замечать. Тогда, смотрящий замер на все то время, что они стояли друг против друга в этом кафельном пару в банный женский день. И она совсем не волновалась из-за этой вещи, совсем. Она точно верила и знала, что когда она вырастет, у нее постепенно образуются все атрибуты более взрослых детей. Таким образом и вещь, которая была у голого мальчика – тоже должна была со временем образоваться. Она не разрешала себе волноваться. Ну, может быть немного все же волновалась, когда все же разрешала себе признать, что время идет, и многие обещания старшего возраста исполнились, а это обещание – нет. Задумываться об этом, впрочем, было глупо.

И она продолжала длинные жизнь-двойное-ожидание, и где-то ближе к середине периода ожидания она, конечно, прочитала, что все женщины завидуют мужчинам. Это было, конечно же, просто смешно. То есть не просто смешно. Смехотворно, нелепо, глупо. Хотя и было заверено знаменитейшим именем эпохи. Иногда это наблюдение гения всплывало в разговорах - но просто как повод посмеяться и пожалеть беднягу, который это придумал, и сам же так нелепо оговорился, как свой же персонаж, обыватель, и признался в собственном страхе. Страх был заметен ей по тому, как торопливо обсуждения этого смехотворного с ее точки зрения положения из трудов гения (не будем бояться слов хоть и громких но точных: гения) – так торопливо скороговоркой эти обсуждения ее собеседники старалисть как-то свернуть, незаметно закончить. Как и гений, и по его же сценарию, они замалчивали и боялись одного и того же – то есть, самого главного. Что быть мужчиной это проигрыш? Что им приходится отвечать за свое мужество и обладание, что они должны будут бесконечно хотеть и бесконечно усмирять и бесконечно трудиться ради того, чтобы обладать ею не как насильники, не как безмятежные убийцы из Илиады, а как те, что прошли уже путь к человеку.

Вот он и должен был что-то доказывать, добывать государства или придумывать новые науки или сочинять музыку и посвящать все это какой-то там своей «ЕЙ», и все из-за того, что по каким-то неведомым причинам зарождение произошло так, что он родился мужчиной, а не женщиной, и роль его поэтому была выписана с ее точки зрения жалкой и безнадежной. Безнадежность этой роли в эпоху цивилизации всегда трогала ее и внушала любовь-жалость.

Все было довольно безоблачно, ведь выигрыш был в кармане – и надо было просто ждать – но ей стало скучно, и она взяла с полки старую странную синюю книгу - якобы про Гоголя – но на самом деле автор восхищался гением, открывшим либидо, прилаживал его к разным другим русским писателям. Книжка была захватывающая и страшная своей четкостью и прозрачной правотой – как удар по голове –как буддийский гуру стукнул ее этой книжкой по голове. Кажется здесь что-то и случилось странное с ее планом, и ей пришлось испытать мучительный процесс перерождений. Этот процесс происходил в течение многих долгих лет – которые она теперь понимает были просто потеряны из ее жизни – просто потеряны на проживание этой загадочно могущественной лжи, жертвой которой она стала, когда взяла с полки на даче старую синюю книжку про Гоголя. Правда потом она узнала что каждая девочка подросток проходит стадию, когда она вдруг перестает быть прежним полновесным человеком без пола и становится дрожащей девушкой, таким образом синяя книжка объяснявшая все про мир словами либидо и пенис, может быть и ни при чем, просто совпадением, но совпадение было в яблочко. Это была ее первая и самая долгая гипотеза – она обвиняла книжку в том, что с ней потом случилось.
В том что она вдруг потеряла интерес ко всему на свете – или по крайней мере интерес ко всему, что составляло ее как человеческое существо – и стала томиться и слабеть и желать быть хотимой теми, про кого было написано в книжке про Гоголя. Теми, у кого сублимации, и либидо, и творчество – быть хотимой мужчиной творцом. Женцины испытывали только зависть и могли лишь бороться друг с другом за обладание наиболее творческого из мужчин. Обладание, соблазнительность для творца, участие в самом важном в качестве музы – это стало ее целью на многие годы. На долгие годы ее захватила драма томления. Томление и романтическая любовь стали ее образом и естеством. Почему?
Наверное, книжка определила ее место в этом захватывающем мире перерождений мужского желания в высокий продукт, место, где были только томление и ожидание секса с творческим мужчиной . Мир сузился для нее до ожидания высоко-либидозного участника вселенского процесса. Про либидозных девушек в книжке ничего не было. Такого места в мире не было. Вселенная включала в себя либидозных творцов-мужчин и вызывающих в них высоко ими ценимое и готовое к переработке сексуальное желание девушек. Книжка была такая правдивая и убедительная – во всех остальных своих книжных объяснениях – поэтому она поверила в тот мир, что книжка предлагала, в его целости, и значит, она стала разыгрывать ту роль из книжного мира, которую она только и могла принять.
Вот сейчас она думает - Боже а что случилось-то- где я была все это время – какая такая любовь к творческим мужчинам – откуда это – и вот – обвинила книжку с пересказом бедняги Фрейда.
А ведь это так понятно, что еврейский мальчик Фрейд, – никак не мог увидеть во вселенной того, что он там не должен был видеть – а именно женщину как человека. Поэтому все свои правдивые и гениальные прозрения про либидо он прилагал только к тому, что его вселенная включала – но девушек-творцов там не было по старому еврейскому определению.
И ее перерождение из маленького человека в девушку – не человека, но объект лишенную всех активных истоков – началось.
Боже как она позже смеялась когда ее отец ей сказал – не вздумай играть в еврейство – ты ведь знаешь они каждый день благодарят в молитве – спасибо что ты не сотворил меня женщиной – ты ведь понимаешь, так не вздумай. А ей уже было смешно – ибо перерождение к тому времени зашло уже далеко...

А он тут при чем? Стоп стоп стоп. У нас тут вообще ничего не сходится – ну стоял, ну голый, ну мечтал о ней, как дитя. Кто кому принадлежит и кто кого ненавидит и кто кого хочет и где здесь творцы?






А чья теперь вина что так все выходит?
Зачем мы встретились в этой бане?
Чтобы ты завидовала?
Ты что не читал книжек про принцесс и про принцев?
Может ты вообще читал Лягушка и Еж в это время?
Может.
Тогда ты не знаешь про начало и конец.
Нет не знаю.
Что там вообще было про лягушку и ежа?
Да так просто ходят.
А я не знала что ты не знаешь.
Что не знаю?
Все про принца.
Кажется знаю. Там они умерли в один день.
И все?

Закат Мужчин

Вот взгляд почти стороннего наблюдателя (очевидца) на летнюю невскую или русскую толпу - или впечатление от толпы после моего 3-х летнего отсутствия в имперском Петербурге. Я люблю философа Гумилева, и надеюсь, что такая его такая высокая, из космоса, когда видна карта и движение народов, этнографическая оценка происходящего в моем материале просматривается. Мне посчастливилось услышать некоторые отзывы об этой работе, в числе которых были обвинения меня в лесбийстве и прочее гормональное или ущербное, возмущенные вопросы так за кого же выдавать дочь - не за американца же или грузина, одобрительные пожелания удачи, советы привлечь специалистов генетиков или социологов, обвинения в неполноте картины, догадки о том, что настоящие мужчины не ходят по проспектам и не попадают таким образом в поле зрения всяких там очевидцев, оценка материала как спорного... Я с удовольствием принимаю последнее, и ни в коем случае не претендую на полноту освещения вопроса о женском или мужском этносах в России. Что такое современный русский мужской, простите, генотип и как он связан с этикой и вообще связан ли генотип с этикой - вопросы слишком ответственные.Это лишь свидетельство, а что с ним делать - не мне судить.
Конец мужчин на Невском проспекте



Прогулка по символу.

В Петербурге все так символично, не правда ли. Так и кажется, что сейчас под прекрасную музыку и аплодисменты всей планеты произойдет чудо и мертвые цари простят нам все и пойдут раздавать бриллианты, парчу, воспоминания о последнем бале, поцелуи, предназначавшиеся симпатичным, но, увы, убиенным-таки царевнам, но все равно, все равно пойдут, и вообще, это был и наш прекрасный сон тоже, там где бриллианты и бал и офицеры,мы тоже там были, только давно и в другом теле, но мы все равно это помним и мы поэтому ждем. Мы ждем, что наваждение развеется и мы обернемся собой в парче и с родословной. И мы тоже сможем поговорить друг с другом о том, сколько верст до железной дороги наше имение и кто посватан за кого из нашего же с вами родного аристократического круга. Как некие эльфы, из хорошо нам в нашем настоящем воплощении известного романа и кино, мы обладали тогда высшей природой и мы бежали зла и скрылись за границей, но теперь мы, кажется, вернулись в родной имперский Петербург и ждем. Поэтому мы так часто выходим на Невский – не просто поглазеть на императорскую рекламу и магазины, наполненные товарами с императорской же символикой, - мы выходим на встречу всех ожидающих чуда возвращения во времени, и мы заглядываем в глаза друг другу и как будто бы временами узнаем себя, а временами нам мерещится, что невозможно узнать себя в современном невском генотипе, но мы продолжаем ходить.

Так мы идем по улице-символу, по Невскому проспекту, смотрим на толпу непредвзято, как будто равнодушно, и начинаем замечать. Вот прекрасная девушка, вот еще, вот подружки идут, да какие все красивые, как наряжены чудесно, как пахнут свежо, и сами как будто летят, как некие чудесные птицы, и кажется, будто они видели всех нас со своего неба, и сейчас идут по нашей уличной земле временно и могут тотчас взлететь и унестись куда-то вдаль. Однако это не просто вот–вам-наши-русские-красавицы-для-услады-неизвестно-кого, то есть некие канонические беспечницы – нет, беспечности нет в них ни следа, прекрасные губы их как будто сжаты, тела напряжены, как готовая распрямиться пружина, в них, наших девушках идущих по улице, видна отчаянная мучительная решимость приступить к какому-то давно планируемому делу. Не правда ли?
А вот мы дальше идем и идем, окруженные девушками-птицами, и вдруг понимаем, что юношей-то мы и не приметили. Таких юношей что могли бы ходить парой с такой вот девушкой и держаться с ней бы за руки и любить бы ее и хотеть бы ее и планировать бы с ней создать семью и детей и прочее, что полагается хотеть в соответствии с Тысячелетним Мифом. Взволнованные от такого наблюдения, мы стали обращать более пристальное внимание на всех, кто составляет невскую толпу, и стали замечать – юношей. Их приближение знаменовала сначала волна особого запаха, знакомого, но от этого не ставшего привычным (помните, читали, как барышни брали на общенье с мужиками надушенные носовые платочки) – что-то в нем всегда было такое, что сбивает с ног всякую слабую душу, что-то убийственное для души, хотя как запах тела может действовать на душу, спросите вы, не знаем как, только и правда может. Так вот волна, потом появляются уж наши юноши, в этой волне тлена, голые по пояс, и редко по одному, по двое по трое, с бутылочками все, как детки со своими сосками, обычно невысокого роста, одинаково подстриженные, с разобранными на пряди челочками, вообще как-то всегда толпой, кучно, вместе с бандой. Откуда, спрашиваем, эта сбитость в отряд, в роту, вроде на войну еще не позвали. Хотя ведь с другой стороны, легко будет бутылочки заменить на винтовочки, как вот сосочки же заменились незаметно, с течением недолгих юношеских лет, на пивные эти сосуды, атрибуты зрелости и мужского начала вообще. И отчего же девушек нет там рядом с ними, и разве Тысячелетний Миф не предполагает, что юноши обретают зрелость лишь в любви и в семье и уж потом, если придется защищать все это дорогое сердцу и добытое долгим душевным трудом хрупкое счастие, а может быть, если Бог даст, и не придется, в войне?
Отдельно, отдельно движутся массы женщин от масс мужчин, по улице-символу, по жизням по своим русским, прекрасными кажутся нам массы женщин, ужасными кажутся массы мужчин, и никто не припадает более к Тысячелетнему Мифу, и ясно, что завтра Тысячелетний Миф будет совершенно забыт.
А помните, еще всего пол-поколения тому назад, то есть вчера, скажете вы, как мы все хотели, чтобы жизнь сложилась в соответствии с единственным, правильным и всеобщим мифом? Особенно вы, девушки. Как вам хотелось Выйти Замуж, помните? Как вы хотели быть Женой. Как вы хотели, чтобы у вас был Муж. Как Жена вы бы могли: быть объектом необъяснимой и поэтому нерасторжимой страсти, быть украшением вашего дома, возможно рождать детей, быть после этого объектом еще более сильной но теперь уже более объяснимой любви, заботиться о красоте вашего дома, заботиться о благополучии вашего супруга, заботиться о благополучии ваших детей, не правда ли. Муж же должен был в соответствии с Тысячелетним Мифом испытывать к жене необъяснимую, но абсолютную страсть, ввести жену в дом (украшением которого она становилась, см. выше), хотеть иметь детей чтобы продолжиться в будущем человечестве, смешав в детях гены своего ума с генами необъяснимой привлекательности жены, заботиться о благополучии своих детей, заботиться о благополучии своей жены, заботиться о распространении своих генов, но только с женой, к которой он должен был испытывать высокую необъяснимую страсть. Возможно, здесь-то и сломался Тысячелетний Миф, или просто здесь стало заметно как он сломался, когда мужчина, полный готовности исполнять наш миф, вдруг начал трагически изменять, но сначала не потому, что злодей, а просто подруги жены были ничем не хуже жены, но они не выиграли эту трудно выигрываемую лотерею с замужеством, и их было по-человечески жаль и хотелось как-то восстановить небесную справедливость и дать девушкам возможность попробовать себя в роли исполнительницы своего земного предназначения и даже не упоминать из жалости о том, что роль единственной жены более не существует а существует просто роль жены, хотя прекрасным девушкам это было и невдомек. Так Тысячелетний Миф сломался в трех местах, или просто сломался: мужчин стало настолько мало, что добывать их становилось просто невозможным; от такого драгоценного своего недостатка даже лучшие из них избаловались и изломались вконец; и, наконец, превратившись из активных людей в дорогостоящий сначала символ, а потом обузу, они перестали быть желанными и необходимыми.


Взгляд имени Гумилева

Итак, девушки в России гораздо лучше, чем юноши, прекрасны во всем. Высоки, красивы, стройны, одеты в журнальные одежды, где уж они их только берут, пахнут чистотой и дорогой парфюмерией, работящи, энергичны, и как бы всем существом устремлены в прекрасное будущее. В отличие от большинства встреченных нами юношей, - те и ростом пониже, и одеты как-то примитивно, а часто просто обнажены по пояс, и это мы просто судим по внешнему виду, не глубоко исследуем, и лица их не выражают совсем ничего, просто лица молодых животных что ли, без желаний и устремлений, самодостаточных и никуда вообще не идущих.
Что это, спрашиваем мы, когда дети одних родителей так разительно отличаются по внешнему виду и по путям своим? Что, они развиваются по разным биологическим и нравственным законам? И, чем дальше в историческом времени, тем более и более женщины с мужчинами расходятся? Что, генетика распорядилась как-то так, что все дурное ушло на мужскую хромосому, и женщины освободились от зла, а мужчины стали его носителями? И есть ли надежда и что теперь делать? И что теперь делать хорошим юношам?

Да, кажется, что со временем и с каждым следующим поколением пропасть между русскими девушками и русскими юношами все увеличивается, - до того, что непонятным становится, что вообще может связывать столь непохожие или даже противоположные существа – противоположные, конечно, не в силу банальной так называемой противоположности полов, а в силу эстетического и нравственного направления человеческого существа, как противоположны одно другому красота и уродство, ум и глупость, трудолюбие и ленность, процветание и распад. Кажется, никогда ранее эта граница не проходила между полами, а теперь, увы, это так, и можно уже кажется заключить, что русские девушки своей хорошестью вывели себя в некую под-нацию, и теперь являют собой отдельный женский этнос.

Произошло то ужасное, о котором знают все, и некоторые даже говорят, и некоторые даже знают истинные причины такого печального положения с генами в невском народе, но мы скажем в тысычу первый раз, скажем здесь это для того, чтобы на нас не обижались пока еще присутствующие на нашем метафорическом Невском Проспекте хорошие мужчины, ведь это же не их личная вина, что их осталось так немного, так что хоть и теряя дыхание и сбиваясь на необходимые экивоки, как-то по-розановски все же выправляясь и не забыв никого, мы говорим – произошло то, что во время недалекое, страшное, диктаторское, все умники, шутники, работники и смельчаки всякого рода, энергичные радетели и изобретатели, то есть любимые гумилевскме пассионарии, были отслежены и уничтожены, и часто до того, как оставили детей, а значит, не пустили пассионарный свой ген гулять в родном свом невском или московском народе, и остался невский народ без пассионариев, и что за ген мужской гуляет в нем теперь – неведомо нам, - простите же снова хорошие юноши, и называйте виноватых отцов сами, если будете изучать явление такой своей немногочисленности или малой пассионарности – но мы просто смотрим на это опустошение, или, как нам еще сказали, на подмену хороших пассионариев на плохих (но ведь не будем же мы теперь судить внуков расстрельшиков или воров), без осуждения или презрительности, но напротив, с болью и пониманием, и, то ли как Заратустры призываем в неведомый путь по снежным вершинам неясного пока что поиска истины, то ли, как Розанов, нервно кидаем нам всем, прохожим по нашему вечному, хочется верить, символу Невскому проспекту, вопросы и наблюдения - мы просто увидели и свидетельствуем. А вы уж дальше думайте сами , или хотите – вместе.

Так что же дальше,

спрашиваем мы и смотрим, как по улице летят наши не надеящиеся найти себе достойного мужа прекрасные девы. Но нет в них отчаяния более, они спокойны и деятельны, они умеют и любят работать, они независимы, и у них будут хорошие дочери и, может быть даже, сыновья, ведь среди наших девушек есть читательницы Гумилева и ученые генетики, и они придумают что-нибудь спасительное, например начнут использовать партеногенез (как предложил один усталый мужчина математик, женатый) для продолжения веселого народа, который владеет многими яйцами Фаберже. А может быть, пока не поздно и мужчины с приличным геном еще не стали гербарным реликтом, наши девушки даже привлекут тех из них, которым надоест или надоело вырождаться и терять драгоценный мужской ген, ведь и должны же они понимать, что генетика сильнее личной воли одного, пусть даже очень замечательного мужчины, который прячется от всех обычных солдат империи и девушек за темным стеклом, как нам сказали, быстрого и бесшумного автомобиля, и поэтому не виден на Невском проспекте.

Примечания
1. Тысячелетний Миф: уроки простого человека.

Простые девушки и простые юноши с колыбели впитали принципы Тысячелетнего Мифа в более однозначной, но тем самым, и в более исполнимой форме, и отрабатывали они наш Миф, начиная с более нежного возраста. Поэтому все, что связано с проработкой Тысячелетнего Мифа и с его умиранием в той так называемой простой среде просходило быстрее, и картины жизни там были более яркие, более как бы наглядные, если бы конечно было кому учиться.
И вот что там происходило 20 лет назад и ранее. Простые девушки выходили замуж по заповедям Тысячелетнего Мифа, и им как бы было невдомек, что существует что-то в мире кроме мужа и семьи, и неважно было даже, что этот муж, произведя пару детей в самом начале супружества, пил потом всю жизнь так, что не мог и не хотел более ничего, ни работать, ни заботиться о детях, ни любить жену, и под конец просто лежал на старом, доставшемся еще от дореволюции вместе с комнатой в Питерской квартире диване, месяцами не вставая и требуя выпивки и прочее и прочее - как бы с точки зрения мещанского и напуганного городского интеллигента того времени - безобразие. Простая же женщина все это житье полностью принимала, и заботилась о детях, и по-деревенски чисто убирала за всей семьей, и была в общем счастлива, и не было у нее сожалений по поводу недостойного мужа, ибо так же жили ее матери и бабки, а что там было до бабок этого никто не знал. А кстати, что ж там было, ну да ладно. Мужчина в этой семье был символ, дорогой и трудный в обиходе, драгоценный символ на антикварном (по нынешним культурным временам) диване. Однако доверчивая и простая дочь этой женщины совсем ни о чем таком не задумывалась, систему символов не восприняла (видно, деградация простого человека на диване зашла настолько далеко, что система символов передаваться уже не могла) и ни про какую отработку Тысячелетнего Мифа не могла и слышать, и начала иметь детей без мужа, и ничего, бедняге только проще стало, да и мать, видно не настаивала, и помогает с внуками. Так погиб наш Миф в среде городского пролетариата.

2. Места слома Тысячелетнего Мифа: место второе.

Итак, мужчин стало мало. Это как-то всем настолько понятно, что вроде и говорить об этом стыдно. Однако же в этой простой статистике мы видим основную причину описываемого нами трагического явления. И как бы всем уже совершенно понятно, что мало стало не просто мужчин, а мужчин с приличным генотипом, у которых есть гены и высокого роста, и физической красоты, и так называемой (по любимому нами Гумилеву) пассионарности, и высокой морали (это, впрочем, вопрос который еще дебатируется в эволюционной этике где-то в Америке, но нам кажется что Россия и тут оказалась впереди всех и решила эту научную проблему, доказав, что поколения аморальных отцов рождают поколения аморальных-таки детей). Но один лишь простой статистический недостаток мужчин, без учета того, что планомерно уничтожались на протяжении нескольких поколений именно лучшие мужчины, даже он сделал дальше свое черное дело – желанные и вожделенные многими-на-одного девушками, наши герои с мужской хромосомой перестали совершать положенные им по правилам Тысячелетнего Мифа подвиги. Или их подвигами стали такие недеяния как: не пьянствовать, или: не изменять, или: не драться - и в конце концов просто достаточно стало присутствовать. Быть мужчиной означало быть заведомо прывым, правым всегда и во всем, а если правота его не признавалась, он, в обшем-то, всегда мог взять да и уйти, уйти туда, где бы его уважали больше (это если девушка вдруг становилась недовольна пассивностью и паразитизмом мужа). Как-то это все давно знакомо, скажет сосед- интеллигент или бизнесмен-интеллигент и будет прав, да и что он может сделать со своей такой редкостью в популяции или со своим генотипом, бедняк, кроме как пытаться его немножечко распространить, но это уже на его совести, пусть они там с женой разбираются. А генотип его как раз не из самых и плохих, по сравнению, например с так называемым простым человеком. Да и попросту говоря, здесь ведь нет проигравших кроме нас же самих, и нам всем себя ужасно жаль с нашим генотипом, и мы сами в отчаянии за всех нас, можно ведь только теперь всем вместе взять и подумать...
Да, кстати про простого человека.



3. Тысячелетний Миф: в высших классах.

Вот образованная прослойка кичилась и смеялась над простыми людьми и презирала и боялась и жалела их, деревеншину, живя с ними в одной квартире на Васильевском или на Невском, путешествуя в одном вагоне метро, и ходя в один туалет – пока алкаш символ мужчинства еще мог куда-то ездить и ходить- а сама с таким треском провалилась в ту же ловушку, отправив своих девушек отрабатывать уже очевидно для всякого думающего человека мертвый Миф. И наша слегка мещанская элита была занята благородным делом спасения себя, чтобы не быть «как они» - чтобы не умирать от водки в каждом поколении и чтобы их женщины не тащили на себе алкаша на его продавленным диване.
Поэтому элита сказала своим девушкам – идите и ищите себе хорошего мужа, совершенно упустив из виду, что хороших мужчин в популяции-то стало очень мало, на всех девушек не хватит. Необходимо было, чтобы девушка выросла, выучилась и сделалась бы успешной, что обязательно означало иметь хорошего и успешного мужа, от этого последнего невыполнимого уже в те времена общественоого задания девушка пускалась во все тяжкие и совершала свой мучительный подвиг по отработке Тысячелетнего Мифа, подвиг девушки из образованного класса. Обычно это выливалось в глупость и горькое поражение – которое не было поражением девушки, а было поражением Тысячелетнего Мифа, но, коль скоро Миф поражения потерпеть не может, то это была личная трагедия для каждой конкретной девушки. Но и для каждого конкретного юноши тоже, как для юноши достойного трагедии и из приличной семьи, так и для простого беднягии сына алкаша. Все участники были обречены, не правда ли?

4. Ученые про конец мужчин

Если бы «такое» узнали бы российские бы дяденьки (ниже, ниже), они бы оскорбились последним оскорблением и сослались на заговор лесбиянок или как это либералов (это уже лексикон американских консерваторов) и отвергли бы настоящее (не то что у нас, просто прохожих) научное исследование
В России почти все редакторы или спонсоры или даже чиновные ученые или даже просто чиновники - мужчины. А российские мужчины – они не просто мужчины, а особенные – еще как бы не м усульмане , но уже и не современники нам с нашей моралью равного представительства людей перед божественной сущностью.
Однако в более современных нам с вами местах встречаются исследователи не боящиеся правдивого описания действительности. И себя как ее части.
Некто ученый, мужчина и профессор, знаете ли, доктор Пейдж сообщает, что в процессе эволюции (пока все понятно, не правда ли) мужчины потеряли множество генов, находящихся на «У» хромосоме- из 1000 генов осталось всего 80. Далее ученый Пейдж идет на радио и обьявляет об этом в передаче «Конец мужчин».
Там же он объясняет, что у женщин такого процесса потери генов не наблюдается, потому что у них две «Х» хромосомы, и поврежденный ген начинает считываться с другой хромосомы. У мужчин же одна хромосома «Х», а другая «У». Так что если в «У» что-то сломалось – ген выбрасывается. Доктор Пейдж посвятил изучению «У» хромосомы множество лет и утешительно сообщает, что «У» научилась накапливать копии самой себя, которые она делает по принципу палиндрома и хранит эти непорченые палиндромы на случай аварии.
MADAM I AM ADAM – приводит пример доктор Пейдж. А русские ученые, робко занимающеся такой могущей подсечь их мужское самоуважение проблемой, говорят загадочно и палиндромно – НЕ ГНИ ПАПИН ГЕН.

Письмо другой Нееловой

Катя,
Внимательнее прочтя Ваше письмо, я решила еще раз уточнить у мамы даты и ее сторону истории. Итак, Виктор Викторович 17 апреля 1875 – зима 1942.
От бабушки я знаю следующие истории или скорее какие-то художественные обрывки – вроде тех печально распадающихся фотографий что я Вам прислала.
Точно знаю, что хранили их не в альбоме, а по комодным ящикам. Бабушка почти всю жизнь прожила в разных коммуналках, и вообще она была актриса – и не обременяла себя бытом и альбомами - ей как будто передался вирус сестер и братьев Нееловых – как его назвать не знаю, могу только поперебирать слова – театр страсть романтика мужчины сцена ресторан шампанское красавец. Один из немногих рассказов о семейном прошлом, рассказ которым нас потчевали когда было хорошо – вот мы с Рамазановым приезжаем на поезде на Московский Вокзал, с выступления, и конечно сразу с поезда мы идем в ресторан, нас там как всегда очень хорошо принимают и мы с Рамазановым ужинаем, потому что Рамазанова там все знают...или - мы с Рамазановым возвращаемся с гастролей в город и идем в Елисеевский – нас там хорошо знают и всегда предлагают шампанское самое лучшее... Вообще Рамазанов очень любил – дальше идет перечисление каких- нибудь диковинных на мой пионерский слух довоенно-дореволюционных продуктов питания, атрибутов барства, каких-то частей требухи, приготовленных по законам старого времени – или раков или фруктов – никогда не вспомнить уже никому диковинных слов, которые звучали для меня просто как буквы без содержания к тому же я всегда презирала вовлеченность в еду и старалась возвыситься духом – итак буквы не составились в воспоминания, кушанья обозначавшиеся пустым для меня звуком, однако были важны в жизни этой семейной пары- и никто уже не узнает о том, что же там было у них на ужин – только было ясно, что эти ужины были для бабушки откровение и источник – прекрасны и неистощимы – это была ее любовь – когда вот - какой-то прекрасный мужчина и актер, взял молодую поповну в свою прошлую барскую жизнь – и эта жизнь изливалась на нее в его жестах и словах и заговоре с официантами, котороые служили в некогда блистательных ресторациях, и в том наверное как он вкушал – вообще тогда – что такое барство – какая-то аура- когда тебя начинают слушаться люди – просто так – просто потому что ты какой-то барин – или был – может, это была аура власти поколений дворянства – как мы теперь знаем, семья была не из очень древних и знатных – но в том ресторане 1937 года этого было достаточно. Впрочем мой брат Саша может знать – поскольку бабушка его обожала – за то что он так похож на ее мужа, проводила с ним гораздо больше времени, чем со мной – и наверняка поверяла ему свои тайны и учила исподволь жизни как она ее понимала. Кстати, мой брат Саша теперь большой ценитель разных блюд и изрядный посетитель ресторанов. Но кажется фигурировали икра и ...нет не могу вспомнить.
Когда бабушка умерла, мы с мамой впервые для себя открыли, что Виктору Викторовичу было 62 года, когда родилась мама. Я представляю себе этот немещанский союз как абсолютную любовь молодой женщины к опытному мужчине и приятие всего, что было с ним связано – наверное это был культ – сцены и шампанского и икры и женщин из его прошлого или детей этих женщин.
Бабушка Галина Ниловна дочь священника из города Торопец (Великие Луки, Псков) к моменту встречи с Рамазановым была кажется учительницей. Возможно, это Рамазанов и взял ее на сцену – впрочем точно не знаю – надо бы спросить у тети Тони – она вдова младшего брата бабушки и сама происходит из того же города, только как выказывала бабушка всем своим видом, ниже происхождением что ли.
Говоря о наследии Рамазанова, бабушка даже какое-то время заботилась об Авроре после войны – когда Рамазанов уже умер – а мать Авроры была страшная женщина и у нее что-то было с каким-то вроде то ли генералом, то ли важным мужчиной – не помню подробностей – что Аврору пришлось взять к себе.
Историю с Авророй я знаю плохо – мама с ней была близка, но потом все это безумие коммуналок, на фоне которого продолжали играть гены роковой любви красоты и барства - взяло свое и они очень редко общаются.
Вообще в Москве наверное история бы развернулась немного по-другому, все же там не было такой бедности и разрухи и житья прошлым – у нас был один лишь долгий взгляд назад, бедность и безобразие, которое подступало немедленно, стоило лишь немного оступиться, полное какое-то одиночество и страх и отсутствие всякого настоящего.
Однако, может быть именно благодаря отсутствию членораздельного настоящего, жизнь прошлых поколений была жива и актуальна. Поэтому семейные фото довольно часто извлекались из своих комодных ящиков и обсуждались в таком упрощенном кулинарно-журнальном стиле – кто насколько был красив и кто что любил из еды – упрощенном, чтобы не нарушить хрупкое детское неведение ужасов коммунистической жизни (или вернее, постоянной близости смерти, близости, которую старшие ощущали кожей). Особенно страшные факты были наверное связаны с людьми на фотографиях – так, все старшие бабушкины братья были в белой армии, а все младшие в красной – любое открытие, в более спокойных условиях сентиментальное и милое – тогда звучало как почти что гибель – видимо поэтому я не слышала ничего более вразумительного, чем икра и шампанское в жизни красавца мужчины, когда речь заходила о Рамазанове.
Уже позже, когда романтика дворянства захватила меня и уже это было совершенно можно, я спрашивала у бабушки, не знает ли она, может быть у нас есть родственники, которые иммигрировали в Париж, например, или вообще иммигрировали, как все приличные дворяне – но нет, многолетний страх перед такими сведениями был сильнее всяких исторических послаблений – и мне говорили забудь. Бабушку легко понять – ее отца расстреляли, братья лишь обманом, скрывая кто они, поступали в ВУЗы – и вообще со всех сторон – и Архангельских и Нееловых – приходилось лавировать.
Еще семейная история про Рамазанова. Какой красивый был мой муж – говорила бабушка – вот однажды он с Магдой ехал в трамвае, а им говорят – какие глаза у вас обоих черные, красивые.
Все, больше не было историй. Однако дух прекрасных кокаинистов и романтиков, бар и красавцев и роковых красавиц, странно – все они были актеры и актрисы, этот дух, кажется не потеряв силы, а, напротив, со временем как бы очистившись от деталей, витал над всем моим детством. Жизнь детей страстной сербиянки Криштофович стала мифом. В семейном обиходе были постоянные отсылки к этим героям – это стало как кровь, как могучий фон, на котором происходят все события моей жизни – хотя я совсем не роковая и не похожа на сестер Нееловых – все равно, весь этот миф сложился и звучит.

Последний роман на языке

Это мой последний роман на русском языке потому что русский язык мне слишком родной слишком понятный – можно так сказать и столько сказать и придать всему такие обертона что мне становится страшно от собственного могущества минут через пять и я бросаю писать совершенно – у меня захватывает дух так здорово мне кажется все может получиться и в быстром вихре планов пролетают поклонники слава успех пронзание жизни тонкой изящной писательской мыслью – отсюда восхищение и поклонение и узнавание – вихрь закручивается все больше- в нем осознаю что я поучаю слушателей, важничаю и тут я кончаю мечты потому что мне нельзя важничать. Меня научили что важничать смешно. И зря наверное. Сейчас я могла бы уже иметь основания не только важничать и поучать – но более ого что гораздо интереснее и правильнее – воздерживаться от него. Вообще воздерживаться от многих смешных особенностей прославившихся писателей. Я могла бы – если бы только надо мной не смеялись когда я тайно воображала себя прославившимся писателем имеющим право поучать- воздерживаться от пристрастий к людям которые никуда не ведут и вообще looser-ы (looser это такое английское слово которое обозначает человека который не только никуда не пришел в смысле успеха но и скорее всего не придет потому что он никуда и не выходил - все отрицает, полон негативизма, всех ругает и даже часто то ли пьет то ли еще чего нибудь (ест) – и когда я совершенно перестану писть по русски я начну писать на английском это слово я употребить все равно не смогу настолько оно заезженное – так вот я дарю его своему последнему русскому читателю – вот именно дарю – щедрым даром последнего моего произведения на русском языке- замечательное заезженное слово из моего будущено языка), которые готовы выслушивать меня по каким то причинам –скорее всего они думают что меня окружает аура успеха и им чего то перепадет не в смысле ауры – чего мне было бы как раз почти совершенно не жалко и чем я в принципе делюсь и многие даже воспользовались – и слава богу – но это правда – часто некогда честолюбивые а к моменту знакоства со мной сильно потерянные люди – както прибиваются и слушают меня и приходят в гости – так можно сказать у меня к ним неправильная тяга или пристрастие от которого мне наверное следовало бы воздержаться - а также я могла бы воздерживаться от разных покупок типа той что я сделала только что – но это впрочем знаковая покупка и я посвящу ей моножество слов. Отказаться от этой покупки было невозможно. Так же как нельзя в свое время было отказаться от посещения английской школы с целью изучения того самого английского языка на который я так скоро собираюсь перейти. Вот сейчас например я чувствую что я уже перехожу на него. Потому что эта покупка как русский язык как нечто притягивающее к земле как прошлое которое прекрасно и потому бесконечно тяжело и все же прекрасно. Переход этот совершить однако необходимо – я так чувствую – там больше движения больше свободы там только чистая доска – а по законам фенг шуя прошлое тоже считается тяжелым и даже вредным особенно в обустраивании жилища. По-моему так прекрасно пока получается – главное мне сейчас не захлебнуться от собственной прекрасности и созерцания блестящести и совершенной свежести моего повествования – не оступиться тут привычными ватными восторженными ногами. Пальто это как бы знак – покупка–знак. В нем все сошлось – то есть все прошлые тяготы или вся та притягивающая к медленной и поэтому непродуктивной жизни тяжесть которая сопряжена с богатым и интересным прошлым. В случае с моей покупкой это мое личное прошлое – мое неотмершее и неотвалившееся от меня прекрасное детство. Мое ново купленное пальто просто такое красивое что все на меня смотрели на улице и наверное радовались про себя что они идут по чудесной филадельфийской улице и она полнится людьми в таких удивительных пальто – не то чтобы у них это было registered (вот видите – опять перехожу) не то чтобы они именно поняли что это пальто хорошее – но просто у них возникло ощущение стильных прохожих на улице и они отправились дальше с хорошим чувтвом- как бы и они принадлежат лучшему в своем воображении и в своих жизненных планах которые они видят осуществленными в виде меня в пальто, потому что мы служим подтверждением их принадлежности городу, который как бы вот их город, и он полнится стильными богатыми людьми . А пальто выглядит не просто отлично но и дорого (оно такое и есть). Нот не это главно в нем. Обычная неуверенность в себе диктует мне исступленные какие то доказательства того что взгляды прохожих не мое только воображение что пальто и правда замечательное – и вот я в этом пальто бегу к Лене и она хвалит восхищаетси это опять какой то восторг и new beginning. Хотя я то теперь знаю что это не просто new beginning а сложное начало путем прохождения через прошлое и new beginning в том смысле что прошлое (которое знаменуется новым пальто) на самом деле сейчас уже будет преодолено в том смысле что оно переделано в будущее – потому что сказать о прекрасном прошлом что оно будет преодолено неправильно нехорошо. Но Лена еще не знает того, что пальто как то связано с прошлым которое я сейчас буду перерабатывать или преодолевать в будущее – и как настоящий и редкий друг которые без зависти и искренне рад за тебя говорит комплименты и не завидует – радуется моим успехам. А Лена знает о том что хорошо сидит все потому что она архитектор и художник и теперь еще и психотерапевт и я ее первый пациент. Лена хочет стать психотерапевтом как она стала учителем живописи или как тут говорят art teacher тоже потому что нам же нужен был art teacher и так все началось – и у нее теперь есть успех. Поэтому когда я влетела так легко и красиво в своем новом черном пальто с двойным рядом пуговиц и высокой кокеткой – это было хорошее начало Лениной новой карьеры и она пошла переодеться в business одежду и мы уселись на кушетки и стали анализировать мое положение которое как следовало бы мне сказать чтобы не прогневить еврейских богов детей и семей –в общем-то прекрасно и хорошо- отлично – так надо было мне сказать ей с самого начала сеанса – потому что вид у Лены был такой как будто она собралась мне очень серьезно помочь – и мы уселись (пальто пришлось снять и повесить на спинку стула). Ну что ты хочешь – в который раз спросила она. Как можно чего-то хотеть когда я в красивом пальто прохожу мимо вонючих бездомных – вот забыла у нее спросить как надо на такой вопрос отвечать – но все же – вот вопрос который же надо всегда себе задавать и тогда будешь полновесным человеком и когда будешь умирать будет ясно looser ты или нет. А так просто drifter – просто несешься без своей воли и только подчиняешься воле чужих людей. А, да, заметим тут непременно что всегда я знаю чего я не хочу – всегда так было – вот смотришь на соседей алкоголиков из мертвой деревни и точно знаешь что так не хочешь – страх и уродство и вонь ленивой пьяной злобы – и точно всегда знаешь что сделаешь все чтобы так не случилось. Ну и так далее. А вот чего хочешь – как знать? Хочу чтобы всегда было красиво? Хочу проноситься в картине с красивой рамой? Блистать? Покорять-нравиться? Покорять и нравиться. Стыдно будет доктору сказать – все же мы как-то давно знакомы и нельзя же терять уважение последнего друга. Может не следует этого хотеть? Может надо отучиться от этого желания? Почему покорять и кому нравиться? Нравиться всем. Чтобы обожали. Интересно, это все так? Но особенно нравиться мужчинам. Вот в детстве меня обожали. Я была такая cutie что все меня просто обожали ну или почти все и я совершенно привыкла к этому обожанию поэтому теперь мучаюсь оттого что не все меня обожают? И пальто. Пальто было два – одно было такое строгое и прямое классное – и вот message ( я все время сбиваюсь на свой будущий язык) был тоже соответствующий такому строгому дорогому пальто – такой был бы у меня ужасно правильный business look (правда же мои маленькие английские вставки понятны и без перевода – это же не как у Толстого где целые страницы читаешь мелким шрифтом в примечании – вот сижу сейчас и начинаю понимать что неспособность читать по французски эти самые места которые было совершенно прозрачны для миллионов других читателей (пусть и относящихся к предыдущему поколению детей которых непременно учили 5-то языкам – вызывала тяжелейшее чувство)). Тут у меня двойные скобки – как в алгебре – интересно у кого еще из писателей были двойные скобки – небось у Кортасара – однако алгебру же все знают – не то что французский в советской новостройке- так у одного пальто был business look – чистая линия все просто. Но (очень важное выражение но тоже не используемое в высокой литературе на английском языке нкажется хорошо укладывающееся в русский роман из-за экзотики) guess what: я выбираю другое. Я выбираю другое пальто которое мне нравится больше – а что значит нравится больше ? – вот именно. Магазин дорогой и там есть такой уместный заботливый продавец и он полчаса смотрит как я мечусь между первым строгим пальто и тем знаковым что я все же выбрала себе и с которого все началось – или началось кончаться. Не то чтобы с пальто все началось но оно своей знаковостью и тем что покупка случилась в нужный момент начало раскручивать мой главный вопрос который задала мне накануне Лена а потом позвонила и позвала прийти на ее первый психотерапевтический сеанс. И я спросила продавца – ну какое лучше – в смысле какок пальто лучше? И продолжаю мерять и мне нужна подсказка. А он – ну простой продавец сказал заученную фразу – я за вас не знаю – это что ВАМ нравится – и мне пришлось беднягу продержать минут 20 – все 20 минут я все пыталась понять что МНЕ нравится. Это совсем не практично. Когда выбираешь одежду надо забыть про практичность Надо слушать себя. И я послушала самое сердце себя – я отринула практичнось и то кем я думала я хочу быть (первым строгим пальто) а стала думать кто я сейчас и что если наденешь будешь счастливо нестись по пейзажу. И выбрала знаковое. Это было такое хорошее чувство првильно сделанного выбора- одно из лучших чувств - а что если это вообще самое настоящее чувство – но смотря на этот выбор – я также вижу насколько он прошлая я – хотя мне и страшно комфортно было его делать – даже не комфортно а мне удалось впасть в восхищение –то есть это не тепловатый и с запахом тела како-то там уют а как шар в лузу – попалось. Пальто которое попало было знак девичества. Этот двойной пуговичный ряд, эта высокая кокетка под грудями, гораздо выше талии, складки на рукавах фонариками – все однозначно указывало на образ маленокой девочки из городского исторического прошлого – моя мама была в ее девичестве сфотографирована в таком пальто в ее детстве и я была – и у меня было такое же девичье детское пальто – именно девичье, именно из тех времен когда мальчики и девочки были сушества совершенно отдельные и одежда даже детская у них было совершенно отдельная – и когда быть мальчиком или быть девочкой означало что-то совершенно определенное – без этой сегодняшней размытости в распределении ролей- тогда, когда мальчиков готовили стать мужчинами а девочек просто любили и баловали. То есть девочкой тогда было быть очень почетно и приятно. Особенно если при девочке находился всегда восхищенный ее успехами отец или дед. Тогда когда почти что роль девочки была особено богата дарами внимания, когда девочек наряжали чтобы ими было легко любоваться – в те самые вызывающие умиление и восторг одежды для настоящих девочек – и число этих одежд входили пальто с высокой кокеткой и сапожки (часто на шнуровке – как собственно говоря и носят девушки панки и девушки рокеры, вот есть же такое амплуа у девушек рокеров когда они наряжаются в нарочитые девичьи вещички- как бы не по возрасту). Наверное я тоже панк- начинаю думать я. Я, так называемая взрослая женщина (наверное не взрослая да и чем собственно характеризуется взрослость- да и есть ли она ) , покупаю себе дорогущее пальто которое обозначает всего лишь то что я панк в образе пай девочки, хотя оттого что пальто дорогое и сшито так незаметно и вовсе не нарочито – это особенность вообще всего upscale (опять слово которое хоть как-то может еще пожить в русском языке потому что в своем натуральном языке оно совершенно уже безвкусно от переупотребления ), всего того что действительно немного дорого на первый взгляд. Ни в коем случае не нарочито – но и неуверенность тоже беда – вот надо же становиться собой постепенно. А вы чего хотите если у вас есть такая благословенная (многократно о превосходнейший распорядитель судеб благодарю тебя за то что даровал мне эту высокую муку) возможность? Так я буду просто думать про мысли девочки которые родились задолго до пальто но все еще со мной – особенно в этом пальто на высокой девичьей кокетке. Так вот этот роман о мыслях девушки в течение всей ее жизни и о том что их вызывает. Так вот - все видящие девочку говорят ей что надо жить так чтобы быть хорошенькой маленькой девочкой. В этом их коллективном ожидании для девочки есть и тяжесть и заряд одновременно – как ядро девочка должна выстрелить и пролететь над миром далеко и красиво. От нее ожидают и она кажется всегда старается и старается – печет печенья и торты и очень старается чтобы они выходили красивыми и просто даже совершеннымии как бы perfect, как бы безупречными – потому что иначе ее перестанут любить. Глава 1 пробуждение Пробуждение случалось всегда летом у открытого окна с развевающимися занавесками они надувались как паруса и спадали потом снова надувались вовнутрь комнаты и летели в своих тюлевых узорах на девочку и потом снова сдувались спадали и подрагивали до следующего полета. В окно толкались ветки сиреневого куста и стучали легонько о стекла и рамы и заграждали путь солнечным лучам которые все же попадали иногда прорывались на крашеный коричневый пол около кровати так что тени ветвей и яркие пятна света судорожно и беззвучно и на стене над кроватью и все это дрожание и мелькание и мерное вздутие парусов занавесок было знаком пробуждения. Пробуждаться однако почти всегда не хотелось. Вернее это было двоякое чувство – было приятно что вот можно тут лежать и смотреть на летний день который стучится в окно – и можно не хотеть вставать и встречать этот день в полном блеске или что там бывает у жаркого летнего дня. То что он жаркий обычно было ясно с самого начала – и это было всегда волнительно – все же будет ли день жарким – очень надо было чтобы он обязательно был жарким. Но раз окна были раскрыты и свет пробивался сквозь куст – значит – быстро работало привыкшее к этому каждодневному прикидыванию сонное утреннее сознание – значит будет хорошо – будет нега и тепло и весь неиного утомительный но твердый порядок жаркого летнего дны в который входят одни и те же занятия - поездка на велосипеде на озеро и скучноватое купанье с травяных озерных берегов и усталое возвращение домой – а там обеданье за столом на улице и сонливость от обильной и вкусной еды и кресло поставленное в теплую траву и книга и малина нагревшаяся за день которую можно будет срывать с кустов когда идешь за водой к колодцу и нега и мечтанья непонятно о чем. Одинаковость жарких дней никогда не надоедала. И вроде бы придуманный этот порядок не надоедал так же как не надоедает что-то хорошее и равномерное - как хорошая погода на северной этой даче- когда летнее солнце мерно всходит и заходит, обогревая прохладные земли и подчиняя все свому порядку . И девочка как солнце или вместе солнцем совершала свои движения сквозь жаркий день и как бы боясь спугнуть это прекрасное равновесие сбившись с ритма внутри своего дня – чтобы вдруг не нарушить небесное равновесие раньше времени. Ибо жаркие дни как бы бесконечны и бесконечно прекрасны они не были в настоящем – всегда потом оказывались скоротечны и в прошлом – когда начинались дожди и прохлада и необходимое бегство в тепло и сухой уют тесных городских квартир, где конечно же тоже были свои прелести и была своя жизнь – но она была какого-то другого значения для остальной жизни – тогда девочке казалось что все самое главное происходит в городе зимой - но это оказалось не так потому что когда девочка будет вспоминать свои мечты – окажется что все самое значительное что ли или как сказать тяжелое в смысле того самого веса души на небесных весах происходило в эти короткие жаркие дни на даче с неустойчивой погодой и устойчивым распорядком событий. Может быть это была бесконечность и огромность дней осознать которые ничто или никто не мешал? В смысле что вот перед тобой огромный длинный прекрасный день и ничто не висит над детской душой – никакие обязательные ранние вставания в школу или за грибами – или вообще какие бы то ни было обязательства. День полностью принадлежал тебе и твоей воле – можно было сделать с ним все что захочешь и ( все равно всегда хотелось держаться в солнечном погодном распорядке). Дождливый день не входил в мечтанья потому что дождливый день означал нарушение распорядка и было нечего делать и все это равновесие при котором можно было впасть в глубокие мечты уходило. Другая дача тоже была не так хороша. Там были каки-то постоянные претензии и другая половина семьи – там было меньше неги и любви и еда была не так вкусна и день не так восхитительно тягуч, приходилось вставать в ужасную рань за грибами, и вообще там будили - как-то тревожно и нервно и требовательно и не ждали к завтраку и не встречали радостно когда все же прорывалась пленка сна и девочка выходила в живой утренний мир – как бы к взрослым – там не ждали ее появления как подарка – там было не до мечт. Но здесь в этом Мельничном Ручье – здесь ждали – ждали ее и ждали от нее реагировали радостным смехом на всякие девочкины жесты и слова и действия. Здесь было прекрасное ЭТО – и что это было? Когда Можно было просто появиться в ночной рубашке за столом где дедушка читал какую-нибудь глупую газету но не завтракал – потому что завтракали всегда вместе и ждали девочку – и всех радостно удивить. Вот он сидит за столом накрытым клеенкой и ждет ее появления как сигнала к тому что настоящий день начался и можно наконец крикнуть «Коза подавай!» и тогда «Коза» покрывала стол всегда одними и теми же составляющими завтрак предметами и все усаживались не просто как видино теперь из будущего завтракать – а совершать магическое действо составляющее важную часть вращения жаркого летнего дня. Подавались белая масленка с немного отбитым ободком – вечная белая с золотой каймой и выдающимся как кольцо сатурна ободом – неудивительно что его отбили- доска для хлеба и хлебная ваза с салфеткой – одни и те же дачные тарелки для завтрака – мелкие и маленькие дешевые не из Германии. (Тогда как за обедом подавали глубокие и некоторые были из каких то неведомых дорогих сервизов может из Германии – а были и пасхальные). Завтрак был такой солнечный и вкусный что заканчивать его не хотелось и рука все время тянулась за сухарями или какими-нибудь другими необязательными чайными сластями – один за другим, один за другим. Пока строгий голос бабушки не говорил Хватит и давайте собираться на озеро. Миша поедет? Миша Мишиной поездки она всегда ждала и волновалась особенно в подростковом возрасте. Когда Миши не было или он не ехал – было жаль – когда же он ехал было как то так волнительно что она с трудом отрабатывала Мишино присутствие. Подростками они ездили на великах вдвоем. Она старалась изо всех сил понравиться Мише чтобы он считал ее умной и крутой – чем то все время хвасталась, напрягалась, что-то выдумывала что сказать. Молчать было неприлично и свидетельствовало об отсутствии ценности молчащей. Это Ее собственное молчание слишком часто доводило ее же саму до припадка когда уже ничего нельзя было сделать и собеседник было ясно уже потерял интерес к ней навсегда. Навсегда навсегда навсегда – и никогда не будет ее мужем. Миша странно был вежливый и если не отказывал в поездке на озеро слушал терпеливо и с интересом правда она совершенно не помнит говорил ли он сам что-нибудь – кажется говорил – она помнит звук его голоса и монотонное такое жужжание низко но довольно бодро – значит они как-то общались – хотя она вряд ли слышала что именно он имел в виду и о чем он говорил – она была настолько озабочена чем-то своим что все остальное было уже за пределами этого очерченного ее сознанием плана действий. Уже было не вместить столько мыслей – и постоянную сильную и тянущую мысль о том как бы не ударить в грязь лицом и не замолчать. Эта мысль состояла на большую часть из страха и полностью забивала весь мысленный кругозор так что наблюдать мир было уже нечем – все было занято и напряжено как для битвы или экзамена. Наверное так видит мир лошадь в шорах - то есть не видит ничего кроме коридора цели. Поэтому мишино говорение не имело отношения к беседе – он не участвовал в ее монологе. Он конечно этого не знал и продолжал говорить. Вернее не то чтобы это был монолог – ведь Мише отводились реплики. Даже много реплик и они были разнообразны и построены в соответствии с воображаемым ходом беседы. То есть в каждом месте планиремой заранее беседы за Мишу придумывались реплики и ответы ветвились тоже – и все это приходилось помнить и поэтому наверное было еще страшнее – потому что память сопротивлялась и выделяла молекулы страха которые добавлялись к более страшному страху провала – и этот ветвящийся страх становился огромным как тысячелетняя секвойа на которую уже невозможно даже забраться но которая растет себе и растет в самое небо. Так что хоть Миша и говорил что-то – это было совершенно не услышано – даже оценить насколько близко к воображаемой беседе ложились его реплики, она была не в силах. Потом Миша женился и говорил лишь привет и как дела которые не предполагали никакой беседы и быстро проходил мимо в свой отсек общего дома, потому что чтобы попасть в мишину половину надо было проходить мимо нее. Жена была тоже тихая и говорила здрасьте вежливо и не глядя в глаза – кажется она знала что-то такое что ей было невозможно подойти и подружиться с их половиной семьи. Потом Миша еще несколько раз женился но все жены были тихие и не разговаривали. А вобщем надо признать что волнение при виде Миши не проходило никогда – потом они встретились опять на той же даче только дедушки уже не было и все кто еще бился на этой земле ужасно постарели – и все с Мишей повторилось точно так же – с ужасно тихой женой нисколько не изменившийся Миша проскользнул в свою половину потом назад и сел в зеленый Мерседес и уехал сказав лишь привет и пока. Говорят что он стесняется. Неужели все остальные тоже так же стеснялись – потому что ей так и не удалось подружиться со многими с которыми ей бы хотелось – и потом все опять говорили что они стеснялись. Хотя она теперь уже знает что многие которые вроде бы стеснялись на самом деле ее боялись за какие то вполне впрочем определенные черты ее натуры – и не стеснялись-боялись только мальчик Миша с другой дачи (опять Миша) с которым они водили настоящую дружбу равных и товарищей и потом уже либо бедные глупцы либо отчаянные смельчаки (на грани впрочем с некоей глуповатостью) либо совершенно наглые типы. А вообще то это был не Миша а другой мальчик – и о боже она забыла как его звали – Костя что ли – но ощущение дружбы помнит. Как жаль что забыла его имя.