Последний роман на языке

Это мой последний роман на русском языке потому что русский язык мне слишком родной слишком понятный – можно так сказать и столько сказать и придать всему такие обертона что мне становится страшно от собственного могущества минут через пять и я бросаю писать совершенно – у меня захватывает дух так здорово мне кажется все может получиться и в быстром вихре планов пролетают поклонники слава успех пронзание жизни тонкой изящной писательской мыслью – отсюда восхищение и поклонение и узнавание – вихрь закручивается все больше- в нем осознаю что я поучаю слушателей, важничаю и тут я кончаю мечты потому что мне нельзя важничать. Меня научили что важничать смешно. И зря наверное. Сейчас я могла бы уже иметь основания не только важничать и поучать – но более ого что гораздо интереснее и правильнее – воздерживаться от него. Вообще воздерживаться от многих смешных особенностей прославившихся писателей. Я могла бы – если бы только надо мной не смеялись когда я тайно воображала себя прославившимся писателем имеющим право поучать- воздерживаться от пристрастий к людям которые никуда не ведут и вообще looser-ы (looser это такое английское слово которое обозначает человека который не только никуда не пришел в смысле успеха но и скорее всего не придет потому что он никуда и не выходил - все отрицает, полон негативизма, всех ругает и даже часто то ли пьет то ли еще чего нибудь (ест) – и когда я совершенно перестану писть по русски я начну писать на английском это слово я употребить все равно не смогу настолько оно заезженное – так вот я дарю его своему последнему русскому читателю – вот именно дарю – щедрым даром последнего моего произведения на русском языке- замечательное заезженное слово из моего будущено языка), которые готовы выслушивать меня по каким то причинам –скорее всего они думают что меня окружает аура успеха и им чего то перепадет не в смысле ауры – чего мне было бы как раз почти совершенно не жалко и чем я в принципе делюсь и многие даже воспользовались – и слава богу – но это правда – часто некогда честолюбивые а к моменту знакоства со мной сильно потерянные люди – както прибиваются и слушают меня и приходят в гости – так можно сказать у меня к ним неправильная тяга или пристрастие от которого мне наверное следовало бы воздержаться - а также я могла бы воздерживаться от разных покупок типа той что я сделала только что – но это впрочем знаковая покупка и я посвящу ей моножество слов. Отказаться от этой покупки было невозможно. Так же как нельзя в свое время было отказаться от посещения английской школы с целью изучения того самого английского языка на который я так скоро собираюсь перейти. Вот сейчас например я чувствую что я уже перехожу на него. Потому что эта покупка как русский язык как нечто притягивающее к земле как прошлое которое прекрасно и потому бесконечно тяжело и все же прекрасно. Переход этот совершить однако необходимо – я так чувствую – там больше движения больше свободы там только чистая доска – а по законам фенг шуя прошлое тоже считается тяжелым и даже вредным особенно в обустраивании жилища. По-моему так прекрасно пока получается – главное мне сейчас не захлебнуться от собственной прекрасности и созерцания блестящести и совершенной свежести моего повествования – не оступиться тут привычными ватными восторженными ногами. Пальто это как бы знак – покупка–знак. В нем все сошлось – то есть все прошлые тяготы или вся та притягивающая к медленной и поэтому непродуктивной жизни тяжесть которая сопряжена с богатым и интересным прошлым. В случае с моей покупкой это мое личное прошлое – мое неотмершее и неотвалившееся от меня прекрасное детство. Мое ново купленное пальто просто такое красивое что все на меня смотрели на улице и наверное радовались про себя что они идут по чудесной филадельфийской улице и она полнится людьми в таких удивительных пальто – не то чтобы у них это было registered (вот видите – опять перехожу) не то чтобы они именно поняли что это пальто хорошее – но просто у них возникло ощущение стильных прохожих на улице и они отправились дальше с хорошим чувтвом- как бы и они принадлежат лучшему в своем воображении и в своих жизненных планах которые они видят осуществленными в виде меня в пальто, потому что мы служим подтверждением их принадлежности городу, который как бы вот их город, и он полнится стильными богатыми людьми . А пальто выглядит не просто отлично но и дорого (оно такое и есть). Нот не это главно в нем. Обычная неуверенность в себе диктует мне исступленные какие то доказательства того что взгляды прохожих не мое только воображение что пальто и правда замечательное – и вот я в этом пальто бегу к Лене и она хвалит восхищаетси это опять какой то восторг и new beginning. Хотя я то теперь знаю что это не просто new beginning а сложное начало путем прохождения через прошлое и new beginning в том смысле что прошлое (которое знаменуется новым пальто) на самом деле сейчас уже будет преодолено в том смысле что оно переделано в будущее – потому что сказать о прекрасном прошлом что оно будет преодолено неправильно нехорошо. Но Лена еще не знает того, что пальто как то связано с прошлым которое я сейчас буду перерабатывать или преодолевать в будущее – и как настоящий и редкий друг которые без зависти и искренне рад за тебя говорит комплименты и не завидует – радуется моим успехам. А Лена знает о том что хорошо сидит все потому что она архитектор и художник и теперь еще и психотерапевт и я ее первый пациент. Лена хочет стать психотерапевтом как она стала учителем живописи или как тут говорят art teacher тоже потому что нам же нужен был art teacher и так все началось – и у нее теперь есть успех. Поэтому когда я влетела так легко и красиво в своем новом черном пальто с двойным рядом пуговиц и высокой кокеткой – это было хорошее начало Лениной новой карьеры и она пошла переодеться в business одежду и мы уселись на кушетки и стали анализировать мое положение которое как следовало бы мне сказать чтобы не прогневить еврейских богов детей и семей –в общем-то прекрасно и хорошо- отлично – так надо было мне сказать ей с самого начала сеанса – потому что вид у Лены был такой как будто она собралась мне очень серьезно помочь – и мы уселись (пальто пришлось снять и повесить на спинку стула). Ну что ты хочешь – в который раз спросила она. Как можно чего-то хотеть когда я в красивом пальто прохожу мимо вонючих бездомных – вот забыла у нее спросить как надо на такой вопрос отвечать – но все же – вот вопрос который же надо всегда себе задавать и тогда будешь полновесным человеком и когда будешь умирать будет ясно looser ты или нет. А так просто drifter – просто несешься без своей воли и только подчиняешься воле чужих людей. А, да, заметим тут непременно что всегда я знаю чего я не хочу – всегда так было – вот смотришь на соседей алкоголиков из мертвой деревни и точно знаешь что так не хочешь – страх и уродство и вонь ленивой пьяной злобы – и точно всегда знаешь что сделаешь все чтобы так не случилось. Ну и так далее. А вот чего хочешь – как знать? Хочу чтобы всегда было красиво? Хочу проноситься в картине с красивой рамой? Блистать? Покорять-нравиться? Покорять и нравиться. Стыдно будет доктору сказать – все же мы как-то давно знакомы и нельзя же терять уважение последнего друга. Может не следует этого хотеть? Может надо отучиться от этого желания? Почему покорять и кому нравиться? Нравиться всем. Чтобы обожали. Интересно, это все так? Но особенно нравиться мужчинам. Вот в детстве меня обожали. Я была такая cutie что все меня просто обожали ну или почти все и я совершенно привыкла к этому обожанию поэтому теперь мучаюсь оттого что не все меня обожают? И пальто. Пальто было два – одно было такое строгое и прямое классное – и вот message ( я все время сбиваюсь на свой будущий язык) был тоже соответствующий такому строгому дорогому пальто – такой был бы у меня ужасно правильный business look (правда же мои маленькие английские вставки понятны и без перевода – это же не как у Толстого где целые страницы читаешь мелким шрифтом в примечании – вот сижу сейчас и начинаю понимать что неспособность читать по французски эти самые места которые было совершенно прозрачны для миллионов других читателей (пусть и относящихся к предыдущему поколению детей которых непременно учили 5-то языкам – вызывала тяжелейшее чувство)). Тут у меня двойные скобки – как в алгебре – интересно у кого еще из писателей были двойные скобки – небось у Кортасара – однако алгебру же все знают – не то что французский в советской новостройке- так у одного пальто был business look – чистая линия все просто. Но (очень важное выражение но тоже не используемое в высокой литературе на английском языке нкажется хорошо укладывающееся в русский роман из-за экзотики) guess what: я выбираю другое. Я выбираю другое пальто которое мне нравится больше – а что значит нравится больше ? – вот именно. Магазин дорогой и там есть такой уместный заботливый продавец и он полчаса смотрит как я мечусь между первым строгим пальто и тем знаковым что я все же выбрала себе и с которого все началось – или началось кончаться. Не то чтобы с пальто все началось но оно своей знаковостью и тем что покупка случилась в нужный момент начало раскручивать мой главный вопрос который задала мне накануне Лена а потом позвонила и позвала прийти на ее первый психотерапевтический сеанс. И я спросила продавца – ну какое лучше – в смысле какок пальто лучше? И продолжаю мерять и мне нужна подсказка. А он – ну простой продавец сказал заученную фразу – я за вас не знаю – это что ВАМ нравится – и мне пришлось беднягу продержать минут 20 – все 20 минут я все пыталась понять что МНЕ нравится. Это совсем не практично. Когда выбираешь одежду надо забыть про практичность Надо слушать себя. И я послушала самое сердце себя – я отринула практичнось и то кем я думала я хочу быть (первым строгим пальто) а стала думать кто я сейчас и что если наденешь будешь счастливо нестись по пейзажу. И выбрала знаковое. Это было такое хорошее чувство првильно сделанного выбора- одно из лучших чувств - а что если это вообще самое настоящее чувство – но смотря на этот выбор – я также вижу насколько он прошлая я – хотя мне и страшно комфортно было его делать – даже не комфортно а мне удалось впасть в восхищение –то есть это не тепловатый и с запахом тела како-то там уют а как шар в лузу – попалось. Пальто которое попало было знак девичества. Этот двойной пуговичный ряд, эта высокая кокетка под грудями, гораздо выше талии, складки на рукавах фонариками – все однозначно указывало на образ маленокой девочки из городского исторического прошлого – моя мама была в ее девичестве сфотографирована в таком пальто в ее детстве и я была – и у меня было такое же девичье детское пальто – именно девичье, именно из тех времен когда мальчики и девочки были сушества совершенно отдельные и одежда даже детская у них было совершенно отдельная – и когда быть мальчиком или быть девочкой означало что-то совершенно определенное – без этой сегодняшней размытости в распределении ролей- тогда, когда мальчиков готовили стать мужчинами а девочек просто любили и баловали. То есть девочкой тогда было быть очень почетно и приятно. Особенно если при девочке находился всегда восхищенный ее успехами отец или дед. Тогда когда почти что роль девочки была особено богата дарами внимания, когда девочек наряжали чтобы ими было легко любоваться – в те самые вызывающие умиление и восторг одежды для настоящих девочек – и число этих одежд входили пальто с высокой кокеткой и сапожки (часто на шнуровке – как собственно говоря и носят девушки панки и девушки рокеры, вот есть же такое амплуа у девушек рокеров когда они наряжаются в нарочитые девичьи вещички- как бы не по возрасту). Наверное я тоже панк- начинаю думать я. Я, так называемая взрослая женщина (наверное не взрослая да и чем собственно характеризуется взрослость- да и есть ли она ) , покупаю себе дорогущее пальто которое обозначает всего лишь то что я панк в образе пай девочки, хотя оттого что пальто дорогое и сшито так незаметно и вовсе не нарочито – это особенность вообще всего upscale (опять слово которое хоть как-то может еще пожить в русском языке потому что в своем натуральном языке оно совершенно уже безвкусно от переупотребления ), всего того что действительно немного дорого на первый взгляд. Ни в коем случае не нарочито – но и неуверенность тоже беда – вот надо же становиться собой постепенно. А вы чего хотите если у вас есть такая благословенная (многократно о превосходнейший распорядитель судеб благодарю тебя за то что даровал мне эту высокую муку) возможность? Так я буду просто думать про мысли девочки которые родились задолго до пальто но все еще со мной – особенно в этом пальто на высокой девичьей кокетке. Так вот этот роман о мыслях девушки в течение всей ее жизни и о том что их вызывает. Так вот - все видящие девочку говорят ей что надо жить так чтобы быть хорошенькой маленькой девочкой. В этом их коллективном ожидании для девочки есть и тяжесть и заряд одновременно – как ядро девочка должна выстрелить и пролететь над миром далеко и красиво. От нее ожидают и она кажется всегда старается и старается – печет печенья и торты и очень старается чтобы они выходили красивыми и просто даже совершеннымии как бы perfect, как бы безупречными – потому что иначе ее перестанут любить. Глава 1 пробуждение Пробуждение случалось всегда летом у открытого окна с развевающимися занавесками они надувались как паруса и спадали потом снова надувались вовнутрь комнаты и летели в своих тюлевых узорах на девочку и потом снова сдувались спадали и подрагивали до следующего полета. В окно толкались ветки сиреневого куста и стучали легонько о стекла и рамы и заграждали путь солнечным лучам которые все же попадали иногда прорывались на крашеный коричневый пол около кровати так что тени ветвей и яркие пятна света судорожно и беззвучно и на стене над кроватью и все это дрожание и мелькание и мерное вздутие парусов занавесок было знаком пробуждения. Пробуждаться однако почти всегда не хотелось. Вернее это было двоякое чувство – было приятно что вот можно тут лежать и смотреть на летний день который стучится в окно – и можно не хотеть вставать и встречать этот день в полном блеске или что там бывает у жаркого летнего дня. То что он жаркий обычно было ясно с самого начала – и это было всегда волнительно – все же будет ли день жарким – очень надо было чтобы он обязательно был жарким. Но раз окна были раскрыты и свет пробивался сквозь куст – значит – быстро работало привыкшее к этому каждодневному прикидыванию сонное утреннее сознание – значит будет хорошо – будет нега и тепло и весь неиного утомительный но твердый порядок жаркого летнего дны в который входят одни и те же занятия - поездка на велосипеде на озеро и скучноватое купанье с травяных озерных берегов и усталое возвращение домой – а там обеданье за столом на улице и сонливость от обильной и вкусной еды и кресло поставленное в теплую траву и книга и малина нагревшаяся за день которую можно будет срывать с кустов когда идешь за водой к колодцу и нега и мечтанья непонятно о чем. Одинаковость жарких дней никогда не надоедала. И вроде бы придуманный этот порядок не надоедал так же как не надоедает что-то хорошее и равномерное - как хорошая погода на северной этой даче- когда летнее солнце мерно всходит и заходит, обогревая прохладные земли и подчиняя все свому порядку . И девочка как солнце или вместе солнцем совершала свои движения сквозь жаркий день и как бы боясь спугнуть это прекрасное равновесие сбившись с ритма внутри своего дня – чтобы вдруг не нарушить небесное равновесие раньше времени. Ибо жаркие дни как бы бесконечны и бесконечно прекрасны они не были в настоящем – всегда потом оказывались скоротечны и в прошлом – когда начинались дожди и прохлада и необходимое бегство в тепло и сухой уют тесных городских квартир, где конечно же тоже были свои прелести и была своя жизнь – но она была какого-то другого значения для остальной жизни – тогда девочке казалось что все самое главное происходит в городе зимой - но это оказалось не так потому что когда девочка будет вспоминать свои мечты – окажется что все самое значительное что ли или как сказать тяжелое в смысле того самого веса души на небесных весах происходило в эти короткие жаркие дни на даче с неустойчивой погодой и устойчивым распорядком событий. Может быть это была бесконечность и огромность дней осознать которые ничто или никто не мешал? В смысле что вот перед тобой огромный длинный прекрасный день и ничто не висит над детской душой – никакие обязательные ранние вставания в школу или за грибами – или вообще какие бы то ни было обязательства. День полностью принадлежал тебе и твоей воле – можно было сделать с ним все что захочешь и ( все равно всегда хотелось держаться в солнечном погодном распорядке). Дождливый день не входил в мечтанья потому что дождливый день означал нарушение распорядка и было нечего делать и все это равновесие при котором можно было впасть в глубокие мечты уходило. Другая дача тоже была не так хороша. Там были каки-то постоянные претензии и другая половина семьи – там было меньше неги и любви и еда была не так вкусна и день не так восхитительно тягуч, приходилось вставать в ужасную рань за грибами, и вообще там будили - как-то тревожно и нервно и требовательно и не ждали к завтраку и не встречали радостно когда все же прорывалась пленка сна и девочка выходила в живой утренний мир – как бы к взрослым – там не ждали ее появления как подарка – там было не до мечт. Но здесь в этом Мельничном Ручье – здесь ждали – ждали ее и ждали от нее реагировали радостным смехом на всякие девочкины жесты и слова и действия. Здесь было прекрасное ЭТО – и что это было? Когда Можно было просто появиться в ночной рубашке за столом где дедушка читал какую-нибудь глупую газету но не завтракал – потому что завтракали всегда вместе и ждали девочку – и всех радостно удивить. Вот он сидит за столом накрытым клеенкой и ждет ее появления как сигнала к тому что настоящий день начался и можно наконец крикнуть «Коза подавай!» и тогда «Коза» покрывала стол всегда одними и теми же составляющими завтрак предметами и все усаживались не просто как видино теперь из будущего завтракать – а совершать магическое действо составляющее важную часть вращения жаркого летнего дня. Подавались белая масленка с немного отбитым ободком – вечная белая с золотой каймой и выдающимся как кольцо сатурна ободом – неудивительно что его отбили- доска для хлеба и хлебная ваза с салфеткой – одни и те же дачные тарелки для завтрака – мелкие и маленькие дешевые не из Германии. (Тогда как за обедом подавали глубокие и некоторые были из каких то неведомых дорогих сервизов может из Германии – а были и пасхальные). Завтрак был такой солнечный и вкусный что заканчивать его не хотелось и рука все время тянулась за сухарями или какими-нибудь другими необязательными чайными сластями – один за другим, один за другим. Пока строгий голос бабушки не говорил Хватит и давайте собираться на озеро. Миша поедет? Миша Мишиной поездки она всегда ждала и волновалась особенно в подростковом возрасте. Когда Миши не было или он не ехал – было жаль – когда же он ехал было как то так волнительно что она с трудом отрабатывала Мишино присутствие. Подростками они ездили на великах вдвоем. Она старалась изо всех сил понравиться Мише чтобы он считал ее умной и крутой – чем то все время хвасталась, напрягалась, что-то выдумывала что сказать. Молчать было неприлично и свидетельствовало об отсутствии ценности молчащей. Это Ее собственное молчание слишком часто доводило ее же саму до припадка когда уже ничего нельзя было сделать и собеседник было ясно уже потерял интерес к ней навсегда. Навсегда навсегда навсегда – и никогда не будет ее мужем. Миша странно был вежливый и если не отказывал в поездке на озеро слушал терпеливо и с интересом правда она совершенно не помнит говорил ли он сам что-нибудь – кажется говорил – она помнит звук его голоса и монотонное такое жужжание низко но довольно бодро – значит они как-то общались – хотя она вряд ли слышала что именно он имел в виду и о чем он говорил – она была настолько озабочена чем-то своим что все остальное было уже за пределами этого очерченного ее сознанием плана действий. Уже было не вместить столько мыслей – и постоянную сильную и тянущую мысль о том как бы не ударить в грязь лицом и не замолчать. Эта мысль состояла на большую часть из страха и полностью забивала весь мысленный кругозор так что наблюдать мир было уже нечем – все было занято и напряжено как для битвы или экзамена. Наверное так видит мир лошадь в шорах - то есть не видит ничего кроме коридора цели. Поэтому мишино говорение не имело отношения к беседе – он не участвовал в ее монологе. Он конечно этого не знал и продолжал говорить. Вернее не то чтобы это был монолог – ведь Мише отводились реплики. Даже много реплик и они были разнообразны и построены в соответствии с воображаемым ходом беседы. То есть в каждом месте планиремой заранее беседы за Мишу придумывались реплики и ответы ветвились тоже – и все это приходилось помнить и поэтому наверное было еще страшнее – потому что память сопротивлялась и выделяла молекулы страха которые добавлялись к более страшному страху провала – и этот ветвящийся страх становился огромным как тысячелетняя секвойа на которую уже невозможно даже забраться но которая растет себе и растет в самое небо. Так что хоть Миша и говорил что-то – это было совершенно не услышано – даже оценить насколько близко к воображаемой беседе ложились его реплики, она была не в силах. Потом Миша женился и говорил лишь привет и как дела которые не предполагали никакой беседы и быстро проходил мимо в свой отсек общего дома, потому что чтобы попасть в мишину половину надо было проходить мимо нее. Жена была тоже тихая и говорила здрасьте вежливо и не глядя в глаза – кажется она знала что-то такое что ей было невозможно подойти и подружиться с их половиной семьи. Потом Миша еще несколько раз женился но все жены были тихие и не разговаривали. А вобщем надо признать что волнение при виде Миши не проходило никогда – потом они встретились опять на той же даче только дедушки уже не было и все кто еще бился на этой земле ужасно постарели – и все с Мишей повторилось точно так же – с ужасно тихой женой нисколько не изменившийся Миша проскользнул в свою половину потом назад и сел в зеленый Мерседес и уехал сказав лишь привет и пока. Говорят что он стесняется. Неужели все остальные тоже так же стеснялись – потому что ей так и не удалось подружиться со многими с которыми ей бы хотелось – и потом все опять говорили что они стеснялись. Хотя она теперь уже знает что многие которые вроде бы стеснялись на самом деле ее боялись за какие то вполне впрочем определенные черты ее натуры – и не стеснялись-боялись только мальчик Миша с другой дачи (опять Миша) с которым они водили настоящую дружбу равных и товарищей и потом уже либо бедные глупцы либо отчаянные смельчаки (на грани впрочем с некоей глуповатостью) либо совершенно наглые типы. А вообще то это был не Миша а другой мальчик – и о боже она забыла как его звали – Костя что ли – но ощущение дружбы помнит. Как жаль что забыла его имя.

Собака

А мне до тебя не добраться
Как вата
Какая-то все заполняет
Как воздух во сне
Как немая собака
Пытается что-то сказать
И не может
И только глядит
Из глубоких и умных коричневых глаз человечьих
Немая
Бессильная
Втуне
Напрасно
Готовая к вызову что не приходит
К волшебным событьям
К движению мага
Ну знаете это в собаках бывает
Такая готовность
Вдруг стать человеком
Расплакаться что ли
Что в теле собачьем
Сидеть ей приходится
Быть в заточенье
За подвиг какой-то
Наверное страшный
Только маг не приходит
Ну знаете вы ведь собакой владели
Вы магом пытались ведь стать многократно
Смотрели в глаза ей
Наверно смотрели
А как же еще вы с собакой общались
Так вот про готовность
Вдруг стать человеком
не это здесь важно
а сна передача
как сон только в жизни действительной что ли
такая же странность
отсоединенность
движений от жестов
движений от целей
такая же трудность
немого усилья
как в жизни собачьей
вот что происходит
А мне не сказали
И не научили
И сил не придали
Ну разве немного
Когда было время
Спеша между делом
Так кинули что то
И дальше помчались
В карьеру в страданье в хозяйство в объятья
Теперь уже глупо
На них обижаться
Так вот я не знаю
Как с этим бороться
как втуне и зря обратить в обновленье
в поездки музейные
в виллу у моря
во внятную речь
во внимание к слову
в концертные запахи
в душные гости
в сиденье за мраморным столиком снова
в родном петербурге
а может поближе
а может а может
но чтоб это было и вовсе не важно
ведь был же мне голос
а дальше не знаю
2006


Ну да в лихорадке ну да в восторге
Ну да все горячечно
А вот не стыдно признаться –
Да и перед кем все время стесняешься –
Моя референтная группа глупая
Надо менять
Но потом
А пока вот что происходит
То что казалось мило невинно становится тяжело
Не то чтобы тяжело как плохо
А тяжело как бы как хорошо
Коричневый цвет собачьего глаза
Символизирует мир
С его непреклонностью перерождений и выкупленных невыкупленных грехов
Карие радужки с размазанным краем все яснее
Служат мне знаком любви
Которая происходит в далеком прошлом
И выходит наружу в сегодняшних взглядах
Наставив глаза в глаза
Бросив крепкое лассо между зрачками
Смотря в глубину то ли своих времен то ли общих
Не разожмешь не разорвешь не отвалишься
Не потеряешь связь пока держишься
Пока изо всех сил смотришь
Но долго смотреть нельзя –
Кликнули если дома не одна
Или люди кругом или дела или приличия
Ради приходится отходить
Приходится
Бросаю бросаю
Но когда то увижу опять ведь правда ведь да
Настоящая романтика
в отношениях между мужчиной и женщиной
Осталась только в Гонконге
Где дорогие и загадочные падшие женщины
бесконечно падают в пропасть
безнадежной но честной любви
с недостойным но честным писателем
где любовь бесконечно прерывается
отъездом обычно в Сингапур
или болезнью
По русски романтика существует только завуалированно
Наверное три века романтики
Это слишком долго для всех участников
Она выражается туманно и иносказательно
Слово любовь и восторг произносить непринято
Связь через собачье серде говорит нам более
Больше значит для всех для нас
Значит больше страдания
Больше жизни
Я обращаюсь к тебе кармически
Более понятно и действенно
Через собачьи взгляды
И прочее
Лассо
2006

Grisha

Жаль что вас там не было. Они пришли по соседству. Не запросто, нет, по некоему приглашению пришли, на изящный русский ужин во время поста, великого даже поста, хотя он и не знал и особенностей в приготовлении еды даже не заметил. Может быть она ему сказала, то ли до ужина, то ли во время, когда хозяева отвлеклись, но это не точно. Да и хозяева были воспитанные тонкие и терпимые люди, практиковали такую легкую воздушную форму православия, да и он и не заметил или тут же забыл, что все было очень для них просто и приятно. Все вот как-то было для них, все пили вино, и слушали друг друга и беседа была сначала вежливая и о простых вещах, и никто не рыдал и все даже говорили о былых любимых и поклонниках в добром настроении и когда это было к месту а не вообще. И потом уже все четверо (хозяева, он и она, или она и он, это очень непонятно, и постоянно вызывает нарекания многих знающих их из обеих группировок, и еще в гостиной за закрытой дверью приятно пошумливали по-английски дети хозяев и других людей, близких друзей хозяев) приблизились к половине красной французской бутылки. И им стало грустно и весело, и разговор пошел про дворы. Они еще продолжали поддерживать стаканы, и глаза их были еще блестящими радостью узнавания своих тайных открытий в словах друг друга. И некое видео бурчало из детского экрана, и все было как прежде, когда появилось это слово. О как мы знем что такое двор, сказали они. Это когда ты все все знаешь, все про всех, про Ольку и про Свету, когда их отпустят играть в ваши дикие игры, и когда отец заорет из окна что быстро пора домой (прочь ои этих что ли, как позже заподозреваешь ты), и где нужно прятаться чтобы не совсем потеряли и игра не прекратилась от бессмысленного бесконечного поиска, потому что вода не ас, и когда ты знаешь кого хотеть, потому что его хотят все, и о, как волшебно его зовут - Сергей например. Вы помните, на первом этаже живет длинный и страшно худой дядя Гриша, говорят что он такой от блокады и его нельзя обижать, хотя вы и пытались, и говорили всем что он конечно сумасшедший, но встретили странный отпор, и даже как-то раз со стороны самого дяди Гриши, чего конечно вы не ожидали, а ведь дядя Гриша был очень похож на жалкого безумца, которого надо презреть хоть раз, чтобы поставить все в вашем мире на свои места. Поэтому вы тоже стали весьма официально любить дядю Гришу, но он замечал каких-то других детей, кажется из простых и более драматических поэтому, как он видно полагал, семей, и как вам это, кого почти всегда любили и баловали вниманием, и любили и знали по имени и вас, и вашего отца, потому что он был само обаяние и высокий, было обидно, и как ваше классовое несогласие поэтому может быть и не дало полного гармоничного плода, и вы теперь немного всегда несогласны с обеими сторонами. Дядя Гриша однако был тверд в своем незнании вышего имени на протяжении всех тех счастливейших 4х лет что вы провели на Гончарной улице возле Московсого вокзала, но он заливал каток за ажурной железной или чугунной оградой при первых признаках холода, и потом поддерживал лед всю зиму, поливал или даже полировал там лед как-то чтобы все вы катались, когда придете из школы во двор. Вам-то редко там удавалось оттянуться, вы то на продленке до вечера, да вас и вск равно водили на фигурное катание в Таврический. Но иногда вечером, под цветными лампочками, вы на славу встревали в гущу местных хоккеистов, и с капризным лицом радостно все же и весело румянились себе на катке дяди Гриши. В другом дворе же была лужа посреди пустыря из липкой грязи, и на ней можно было кататься когда она замерзала сама, и на ней лед был гладкий только в середине, а по краям вероятно естественно бугрился, и сквозь лед, пока не раскатали, были видны все предметы лужи, коряги и мусор, как желтки и мясные волокна в бабушкином пасхальном студне. Так что был этот второй двор (третий на самом деле, ведь первый, на 3й Советской, был совсем райский, там все знали всех и здоровались по имени и там был Некрасовский сад и мамина школа и Некрасовский рынок), простой ужас или спсение? Да, да, сказали все. Ведь мы же только начинаем как-то вставать на ноги, как-то забывать дворовый зуд чуда, который ведь мешает же смотреть на истину и принимать правильные решения, и вообще что тогда такое быть самим собой, или относиться к родине, или говорить на своем языке, ведь мы же должны идти дальше.

Baba Mania

Мы же вас так любили:
русская деревня небесными глазами.
...all sins are confessed in the plural (we have done this, we have done that), emphasizing communal responsibility for sins.
Вот наверное есть некие люди, которые не боятся и говорят про себя – я. Вот некто говорит про себя: я – и встречается с собой взглядом в зеркале и не отводит взор, невозможный смельчак! Но ведь даже и он когда-то боялся же себя – потому что кому же после его или ее пятилетнего вполне еще детского вроде бы праздника уже не страшно и не отвратительно собственное я- бесконечно виноватое перед любящими его, или часто лгавшее, или нагруженное виной родителей, или предательское я. А может, этот смелый человек, не отводящий взора от себя, уже отбоялся и повинился и покаялся и вот поэтому смотрит теперь бесстрашно и говорит – я. А вот другой, тот, может, и просто не понимает, как это на самом деле стыдно - не бояться в эеркале себя – такого в общем-то страшного, чужого, виноватого во всем маленького и живучего я. И поэтому когда мы вспоминаем наши детские грехи – мы говорим – мы. Или – вы. И не смотримся в зеркало своего выживания – а осторожно отводим взор и подставляем другие зеркала, и еще другие и отгораживаемся, отгораживаемся, чтобы смотреть не в упор, а в отражения отражений – нежно и не разрушительно. И еще вот когда говорим – мы или когда говорим – вы – просим немножечко разделить впечатление или разделить вину, как бы приглашаем.
На Мальцевском рынке всегда были веники и крашеные предметики и
проходы во влажных опилках от уличной слякоти и бледные расплывчатые лица за лотками, которые оборачивались друг другу вдоль прилавков, и там велась своя какая-то беседа и толкотня, и потом вперед, к вам, покупателю, с вопросительным выражением – а вы держали за руку взрослого и только надеялись, что ваш взрослый не будет торговаться или не будет очень долго торговаться, чтобы не навлечь печального неудовольствия говорящего лица по ту сторону прилавка, или позже, когда все стало разлетаться, презрения или смеха или ругани в спину, но такие нравы наступили намного позднее, когда вы уже не ходили за руку на Мальцевский рынок прогуляться со своими взрослыми.
Когда же вы ходили на Мальцевский рынок с тихой няней, вы тоже
притихали, это был чинный ритуал прохода вдоль знакомых прилавков, в чистом запахе веников и деревянных игрушек, к которым вы вожделели, и наверняка вам удавалось их выпросить, если это была няня, хотя, возможно, ей строго рекомендовали другие ваши взрослые вам ничего не покупать, потому что они знали, что няня была очень бедная. Это вы сейчас так думаете, конечно, потому что, когда вы вспоминаете тихую няню, вы видите ее в некоей телогрее совершенно не современного вам и не городского вида, а с какими то складками и до земли и из материи которой тогда в городской одежде уже не было, и она всегда вам видится в этом наряде, и на Мальцевском рынке, и во дворе, и в снегу в сквере, и когда она пришла проводить вас в первый класс, а вы ее постеснялись, ее и этого пальто-сарафана на ней, что вас заметят с ней, бледной деревенской старухой в телогрейке из габардина что ли – так кажется он назывался. А потом она скоро умерла, хотя возможно и не так скоро, потому что вроде бы вам передавали приветы от бабы Мани, кажется вы это помните, но вас уже уносило, уносило, все дальше в мир, и вы научились напускать на себя неприступность и важность, если чувствовали перед человеком свою вину, и продолжали нестись и накапливать вины и двигаться дальше.
И никто вас не привел тогда к бабе Мане, чтобы вы повинились и чтобы детская чистота ваша продлилась, когда вы бы просто побыли вдвоем, без свидетелей, может сходили бы на Мальцевский рынок просто так, как раньше, побродили бы без цели по этой бабы Маниной деревне, чистой и загадочной.
А потом вы могли бы пойти к бабе Мане в комнатку на 3й Советской, отдохнуть в тиши от гула просторного и каменного Мальцевского рынка, угоститься очень желтыми конфетами лимончиками с сахарной обсыпкой, и даже переночевать и, засыпая, вы бы видели как горят лампады под ее иконами, и в который раз спросить зачем это и получить тихий уклончивый ответ, и в ответе были бы только доброта и изначальная любовь к вам лично, и вы бы уснули в который раз зная что мир прекрасен и ждет.