Grisha

Жаль что вас там не было. Они пришли по соседству. Не запросто, нет, по некоему приглашению пришли, на изящный русский ужин во время поста, великого даже поста, хотя он и не знал и особенностей в приготовлении еды даже не заметил. Может быть она ему сказала, то ли до ужина, то ли во время, когда хозяева отвлеклись, но это не точно. Да и хозяева были воспитанные тонкие и терпимые люди, практиковали такую легкую воздушную форму православия, да и он и не заметил или тут же забыл, что все было очень для них просто и приятно. Все вот как-то было для них, все пили вино, и слушали друг друга и беседа была сначала вежливая и о простых вещах, и никто не рыдал и все даже говорили о былых любимых и поклонниках в добром настроении и когда это было к месту а не вообще. И потом уже все четверо (хозяева, он и она, или она и он, это очень непонятно, и постоянно вызывает нарекания многих знающих их из обеих группировок, и еще в гостиной за закрытой дверью приятно пошумливали по-английски дети хозяев и других людей, близких друзей хозяев) приблизились к половине красной французской бутылки. И им стало грустно и весело, и разговор пошел про дворы. Они еще продолжали поддерживать стаканы, и глаза их были еще блестящими радостью узнавания своих тайных открытий в словах друг друга. И некое видео бурчало из детского экрана, и все было как прежде, когда появилось это слово. О как мы знем что такое двор, сказали они. Это когда ты все все знаешь, все про всех, про Ольку и про Свету, когда их отпустят играть в ваши дикие игры, и когда отец заорет из окна что быстро пора домой (прочь ои этих что ли, как позже заподозреваешь ты), и где нужно прятаться чтобы не совсем потеряли и игра не прекратилась от бессмысленного бесконечного поиска, потому что вода не ас, и когда ты знаешь кого хотеть, потому что его хотят все, и о, как волшебно его зовут - Сергей например. Вы помните, на первом этаже живет длинный и страшно худой дядя Гриша, говорят что он такой от блокады и его нельзя обижать, хотя вы и пытались, и говорили всем что он конечно сумасшедший, но встретили странный отпор, и даже как-то раз со стороны самого дяди Гриши, чего конечно вы не ожидали, а ведь дядя Гриша был очень похож на жалкого безумца, которого надо презреть хоть раз, чтобы поставить все в вашем мире на свои места. Поэтому вы тоже стали весьма официально любить дядю Гришу, но он замечал каких-то других детей, кажется из простых и более драматических поэтому, как он видно полагал, семей, и как вам это, кого почти всегда любили и баловали вниманием, и любили и знали по имени и вас, и вашего отца, потому что он был само обаяние и высокий, было обидно, и как ваше классовое несогласие поэтому может быть и не дало полного гармоничного плода, и вы теперь немного всегда несогласны с обеими сторонами. Дядя Гриша однако был тверд в своем незнании вышего имени на протяжении всех тех счастливейших 4х лет что вы провели на Гончарной улице возле Московсого вокзала, но он заливал каток за ажурной железной или чугунной оградой при первых признаках холода, и потом поддерживал лед всю зиму, поливал или даже полировал там лед как-то чтобы все вы катались, когда придете из школы во двор. Вам-то редко там удавалось оттянуться, вы то на продленке до вечера, да вас и вск равно водили на фигурное катание в Таврический. Но иногда вечером, под цветными лампочками, вы на славу встревали в гущу местных хоккеистов, и с капризным лицом радостно все же и весело румянились себе на катке дяди Гриши. В другом дворе же была лужа посреди пустыря из липкой грязи, и на ней можно было кататься когда она замерзала сама, и на ней лед был гладкий только в середине, а по краям вероятно естественно бугрился, и сквозь лед, пока не раскатали, были видны все предметы лужи, коряги и мусор, как желтки и мясные волокна в бабушкином пасхальном студне. Так что был этот второй двор (третий на самом деле, ведь первый, на 3й Советской, был совсем райский, там все знали всех и здоровались по имени и там был Некрасовский сад и мамина школа и Некрасовский рынок), простой ужас или спсение? Да, да, сказали все. Ведь мы же только начинаем как-то вставать на ноги, как-то забывать дворовый зуд чуда, который ведь мешает же смотреть на истину и принимать правильные решения, и вообще что тогда такое быть самим собой, или относиться к родине, или говорить на своем языке, ведь мы же должны идти дальше.