Письмо другой Нееловой

Катя,
Внимательнее прочтя Ваше письмо, я решила еще раз уточнить у мамы даты и ее сторону истории. Итак, Виктор Викторович 17 апреля 1875 – зима 1942.
От бабушки я знаю следующие истории или скорее какие-то художественные обрывки – вроде тех печально распадающихся фотографий что я Вам прислала.
Точно знаю, что хранили их не в альбоме, а по комодным ящикам. Бабушка почти всю жизнь прожила в разных коммуналках, и вообще она была актриса – и не обременяла себя бытом и альбомами - ей как будто передался вирус сестер и братьев Нееловых – как его назвать не знаю, могу только поперебирать слова – театр страсть романтика мужчины сцена ресторан шампанское красавец. Один из немногих рассказов о семейном прошлом, рассказ которым нас потчевали когда было хорошо – вот мы с Рамазановым приезжаем на поезде на Московский Вокзал, с выступления, и конечно сразу с поезда мы идем в ресторан, нас там как всегда очень хорошо принимают и мы с Рамазановым ужинаем, потому что Рамазанова там все знают...или - мы с Рамазановым возвращаемся с гастролей в город и идем в Елисеевский – нас там хорошо знают и всегда предлагают шампанское самое лучшее... Вообще Рамазанов очень любил – дальше идет перечисление каких- нибудь диковинных на мой пионерский слух довоенно-дореволюционных продуктов питания, атрибутов барства, каких-то частей требухи, приготовленных по законам старого времени – или раков или фруктов – никогда не вспомнить уже никому диковинных слов, которые звучали для меня просто как буквы без содержания к тому же я всегда презирала вовлеченность в еду и старалась возвыситься духом – итак буквы не составились в воспоминания, кушанья обозначавшиеся пустым для меня звуком, однако были важны в жизни этой семейной пары- и никто уже не узнает о том, что же там было у них на ужин – только было ясно, что эти ужины были для бабушки откровение и источник – прекрасны и неистощимы – это была ее любовь – когда вот - какой-то прекрасный мужчина и актер, взял молодую поповну в свою прошлую барскую жизнь – и эта жизнь изливалась на нее в его жестах и словах и заговоре с официантами, котороые служили в некогда блистательных ресторациях, и в том наверное как он вкушал – вообще тогда – что такое барство – какая-то аура- когда тебя начинают слушаться люди – просто так – просто потому что ты какой-то барин – или был – может, это была аура власти поколений дворянства – как мы теперь знаем, семья была не из очень древних и знатных – но в том ресторане 1937 года этого было достаточно. Впрочем мой брат Саша может знать – поскольку бабушка его обожала – за то что он так похож на ее мужа, проводила с ним гораздо больше времени, чем со мной – и наверняка поверяла ему свои тайны и учила исподволь жизни как она ее понимала. Кстати, мой брат Саша теперь большой ценитель разных блюд и изрядный посетитель ресторанов. Но кажется фигурировали икра и ...нет не могу вспомнить.
Когда бабушка умерла, мы с мамой впервые для себя открыли, что Виктору Викторовичу было 62 года, когда родилась мама. Я представляю себе этот немещанский союз как абсолютную любовь молодой женщины к опытному мужчине и приятие всего, что было с ним связано – наверное это был культ – сцены и шампанского и икры и женщин из его прошлого или детей этих женщин.
Бабушка Галина Ниловна дочь священника из города Торопец (Великие Луки, Псков) к моменту встречи с Рамазановым была кажется учительницей. Возможно, это Рамазанов и взял ее на сцену – впрочем точно не знаю – надо бы спросить у тети Тони – она вдова младшего брата бабушки и сама происходит из того же города, только как выказывала бабушка всем своим видом, ниже происхождением что ли.
Говоря о наследии Рамазанова, бабушка даже какое-то время заботилась об Авроре после войны – когда Рамазанов уже умер – а мать Авроры была страшная женщина и у нее что-то было с каким-то вроде то ли генералом, то ли важным мужчиной – не помню подробностей – что Аврору пришлось взять к себе.
Историю с Авророй я знаю плохо – мама с ней была близка, но потом все это безумие коммуналок, на фоне которого продолжали играть гены роковой любви красоты и барства - взяло свое и они очень редко общаются.
Вообще в Москве наверное история бы развернулась немного по-другому, все же там не было такой бедности и разрухи и житья прошлым – у нас был один лишь долгий взгляд назад, бедность и безобразие, которое подступало немедленно, стоило лишь немного оступиться, полное какое-то одиночество и страх и отсутствие всякого настоящего.
Однако, может быть именно благодаря отсутствию членораздельного настоящего, жизнь прошлых поколений была жива и актуальна. Поэтому семейные фото довольно часто извлекались из своих комодных ящиков и обсуждались в таком упрощенном кулинарно-журнальном стиле – кто насколько был красив и кто что любил из еды – упрощенном, чтобы не нарушить хрупкое детское неведение ужасов коммунистической жизни (или вернее, постоянной близости смерти, близости, которую старшие ощущали кожей). Особенно страшные факты были наверное связаны с людьми на фотографиях – так, все старшие бабушкины братья были в белой армии, а все младшие в красной – любое открытие, в более спокойных условиях сентиментальное и милое – тогда звучало как почти что гибель – видимо поэтому я не слышала ничего более вразумительного, чем икра и шампанское в жизни красавца мужчины, когда речь заходила о Рамазанове.
Уже позже, когда романтика дворянства захватила меня и уже это было совершенно можно, я спрашивала у бабушки, не знает ли она, может быть у нас есть родственники, которые иммигрировали в Париж, например, или вообще иммигрировали, как все приличные дворяне – но нет, многолетний страх перед такими сведениями был сильнее всяких исторических послаблений – и мне говорили забудь. Бабушку легко понять – ее отца расстреляли, братья лишь обманом, скрывая кто они, поступали в ВУЗы – и вообще со всех сторон – и Архангельских и Нееловых – приходилось лавировать.
Еще семейная история про Рамазанова. Какой красивый был мой муж – говорила бабушка – вот однажды он с Магдой ехал в трамвае, а им говорят – какие глаза у вас обоих черные, красивые.
Все, больше не было историй. Однако дух прекрасных кокаинистов и романтиков, бар и красавцев и роковых красавиц, странно – все они были актеры и актрисы, этот дух, кажется не потеряв силы, а, напротив, со временем как бы очистившись от деталей, витал над всем моим детством. Жизнь детей страстной сербиянки Криштофович стала мифом. В семейном обиходе были постоянные отсылки к этим героям – это стало как кровь, как могучий фон, на котором происходят все события моей жизни – хотя я совсем не роковая и не похожа на сестер Нееловых – все равно, весь этот миф сложился и звучит.