Поэты, соседи, Рогожин

Чтобы ни говорили скептики и всякого рода снобы – а кстати они ничего и не говорили, потому что их на описываемой тусовке не было, или были, но в нашем воображении – так вот что бы они ни говорили или могли бы сказать – а журнал Параллели Судеб – это благородная штука, и я лично собираюсь и дальше в нем публиковаться. А надо вам сказать что для того чтобы опубликоваться в журнале Параллели Судеб, журналу нужно заплатить. И вы знаете – не зазорно! Я вот например имею там рассказ и собираюсь еще. Журнал каким-то образом помогает нашим русским заключенным. А уверена что и вы, будь у вас хоть мало-мальски написано что-нибудь, задумались бы над возможностью такой публикации, и, надеюсь, даже пришли бы к единственно правильному выбору- публиковаться.

К тому же, хозяйка журнала, Лора Кутузова, ездит по городам и весям – рассказывает публике про журнал, собирает авторов и читателей. Вот вы нашли бы сами для себя своего читателя в Казани?

Я вряд ли бы даже и думала про это, а теперь знаю- в Казани (и между прочим и в Рязани, и бог знает еще где, куда заезжала Лора Кутузова со своим грузом Параллелей Судеб), меня читает живой человек. И всего за пару сотен рублей! Представляете – вы можете написать то, что вам всегда казалось, что вы должны написать – и про любовь, и про обиду, да даже и про то что ваша способность любить, неоцененная, вызывает изменения в движении небесных сфер- и вас прочтут. Самое сокровенное – прочтут. Самое невыразимое. Самое стыдное. Ну в общем как вам уж удастся выразить себя – это уж между вами и вашими добрыми демонами- но точно прочтут. В смысле хорошо или плохо вы написали – тут вас никто по рукам не ударит. И вы точно увидите себя в виде печатного слова. Я считаю, это важно. Чего ждать?



И не так важно, что остальные 450 авторов пишут про любовь, так же как и вы. А что в этом такого? Если людям пишется про любовь, даже и то, что называется пожилым- то что в этом зазорного? Что? Кстати, мне кажется, что большинство текстов про любовь – скорее про ее возможность, предчуствие, и всяческую невыразимость. Желательность. Часто. Для меня самым самым «про любовь» текстом является «Идиот». Не тогда, когда Рогожин убивает. Или даже все, что не-Рогожин. Ну или так – все, что есть Мышкин и вокруг него. Рогожина исключаем. Анти-Рогожин.

Тусовка Параллелей Судеб состоялась на квартире в доме на Гороховой под вывеской «Дом Адельсона. 18-19 век». «Понятно,- сказала со-параллельщица Катя Асмус- это тут наши киношники вывеску оставили после съемок». Квартира – почти на верхнем этаже. На лестнице старуха бедная придурковатая и злобная таращит глаза на всех проходящих – «Ну че там?» - капризно и с угрозой вопрошает чем-то занятый пропитейший и сильно не в себе мужской голос изнутри квартиры. «Воры?» спрашиваю я у подымающихся со мной Кати и поэта-мистика Николая Бизина. Они что-то хмыкают невразумительное – может, не хотят портить впечатления от выставки, с которой мы идем – «Серебряный век», в Театральном Музее. Мы с Катей наконец-то посмотрели фото нашего славного предка Мамонта Дальского – в самой известной его роли – Гамлет. Хорошо было в том зальчике. Правда, я так волновалась, что забыла, то ли он был в роли Гамлета, то ли Бориса Годунова, то ли Рогожина. Тоже одна прославивших его ролей.

Жаль, мы потом мы перешли в другой зальчик – там Горький начался, надо было тут же уходить- но задержались, и я сильно отравилась от всякого «Дна» и прочих откровений ненавистной плеяды. Подумалось -а ведь он предупреждал, что горько будет – нет, не послушались серебрянно-вечные поэты.

Тут вдруг эта старуха не лестнице намешана – будто из «На Дне» - как будто по воле официльно мистических питерских духов, которые готовы иллюстрировать собственную жизнь, устраивая нам старух на лестницах в домах, где Рогожин. Что? Но я про Рогожина еще ничего не знаю.

Входим наконец. Хозяйка быстро убегает на кухню кипятить чай на большое сборище. Наверное, все как всегда. Упопомрачительная смесь. Недавняя коммунальность вот-вот бросится на тебя из какого-нибудь дальнего угла в коридоре, за туалетом. А под ленолеумом (я незаметно отогнула этот слой 80х) - толстенных досок грубый пол, как делали в дешевых квартирах «тогда еще». Оттуда дохнуло воздухом до-коммуналки. Причем каким-то то ли терпким, то ли кислым – ведь квартира не в бельетаже, хоть и в центре, значит жили тут скупо и к кислыми щами.

Замечали, в разных коммуналках подпахивало всегда по-разному, несмотря на то, что к концу 80х они все были совершенно одинаковые и по отделке, и по находивщимся в них предметам. Старинных вещей уже не сохранилось – громоздились только изделия советской материальной культуры. Но дух в дорогих бельетажных квартирах был легкий, свободный – не замечали? В этой квартире явно присутствало по крайней мере три слоя – тяжелый дух 19 века, почти сто лет коммуналки со всеми ее драмами и бытом, и бытовой бодрый чешский дух 80х, которым все сметалось и устанавливалось по стандартам счастливой Олимпийской Москвы. Интересная квартира.

Проходим на кухню – там уже полно поэтов. Некоторые так с кухни и не уйдут, хотя чтения будут происходить в центральной как бы зале. Зала убрана с любовью. А там дальше за залой еще комнатка, дальняя. Такая вроде даже светленькая. Хотя за окном зимний вечер.

Поэты продолжают идти, принося сласти к чаю, то посидят в зальце, то перейдут на кухню (там конечно, курят), то даже и забредут в дальнюю комнатку.
Наконец, наступает время читать.

Поэты и поэтессы все читают о любви. Как корабли свои представляют по списку.

Я читаю рассказ про запах в кадиллаке и про конец эпохи процветания. Это выбивается из списка. Наверное, не всем вообще понятно, о чем это. Но все вежливо слушают. Перетекают их комнаты в кухню и обратно.



Николай Бизин всегда заламывает невидимую шапку. Он поэт-мистик-наследник. Он сто раз скажет, что сказки происходят. Он про Рогожина пока не знает. А когда узнает – не удивится. Для него это те самые сказки, которые происходят.

Понятно, что не друг и не вредитель она мне,
И можно полагать себя упрямо единой радугой,
И можно полагать себя прямым как флюгер,
И что вера в других есть желание друга

Приобресть на досуге… Это просто, как листья по осени,

Состоять из других. Где ж он, босый
Тот юродивый я на ветру, что родился уродом,
Человеком, мешающим жить и копить по сусекам
Человеков других, чтобы быть им подобным.

Я подробен сейчас, стало быть, поделился на дроби
....

Вот Александр Гущин – поэт сфер и потусторонних миров. Наверное он прочел что-нибудь такое ужасно грустное:

Я рожденный из тлена, из тьмы, из тончайшего праха,
Позабывший о прошлом и запертый гранями стен,
Слышу музыку звезд и ночами, забывшись от страха,
Просто молча лежу, чтоб уже не искать перемен...

А потом, передавая чашку чая – «Вы ведь знаете, тут Рогожинская квартира.»
И еще: «Да-да. В той дальней комнатке…»

Так вот что происходит. Жалеете теперь, что не пришли внимать скромным поэтам Параллелей Судеб? Да хоть и про любовь.

Посвящается Селинджеру, не любившему мифы эпохи процветания

Посвящается Селинджеру, не любившему мифы эпохи процветания



Вот мы едем в кадилаке и курим. Все курят. Я курю за рулем. Он где-то рядом болтается. Нет - брат рядом, а он тогда сзади болтается. И еще этот парень, друг брата. Тоже сзади. Тоже курит. Здоровье истончится, как бархотка, вот вот может порваться его драгоценное целое, когда тычешь туда безрассудным окурком. Как знать?

Но нет, это не кадиллак. Это olds mobile. Гигант из эпохи процветания. Старожили эпохи вспоминают с вожделением к собственному прошлому свои невозможно огромные автомобили, пожиравшие тонны бензина в поездке в за пищей в супермаркет. Куда еще с деловым видом ездил обыватель? Может еще на работу. Ах да работа. Уголок непонятного комфорта. Мимолетных трусоватых дружб. Зарплат. Ланчей. Ах да – мимолетных же серьезных интриг. Одеться в костюмы. В гастуки одеться. Нахимчистить рубашку. Как дети ей богу.

По просторным драйвуеям наш герой выезжает в настояющую жизнь. Когда это было-то – кто сейчас помнит кроме нас –тех кому по закономерной игре обстоятельств достался запах олдсмобиля и значит интимное проникновение в душу эпохи процветания, знаком которой и являлся тот самый олдсмобиль в котором мы все ехали в тот памятный день. По странному но естественному стечению обстоятельств это были мы, кому достался запах чужого отца и чужого может быть деда- трудно точно расчитать поколения в чужой стране. Но для простоты будем считать- отца. Нам достался запах чужого американского отца. Американского белого отца эпохи процветания. Того самого обывателя который торжественно выезжал из своего дома и выкатывался на свой драйвуей и катил катил дальше- в своей рекламной безупречности, свойственной наивной эпохе процветания и совершенно утерянной позднее, когда реклама перестала поднимать потребителя до высокого идеала а стала снисходить к его слабостям, даже лстить и струсливо подддерживать эти слабости в так называемом простом человеке, что возможно и является более изощренной формой воздействия на его потребительские позывы, но тактика принижения и лести привела к тому что психика обывателя изменилась и он перестал тянутья к идеальному себе, перестал быть безупречным, как того требовала реклама эпохи процветания, но сделался постепенно неопрянтным и обрюзгшим, затасканным и сонным, как реклама новой эпохи ему услужливо подсказывала. Расслаьбиться и быть самим собой.

Но ему, условному американскому отцу в рекламе собственного прошлого, новые веяния давались все же с трудом, поэтому он сохранил лоск который давался ему завышенной самооценкой, проистекающей из рекламы только вот вот пролетевшей эпохи процветания. Вот вот она была здесь, вот даже остатки старой рекламы, если окажешься в каком-нибудь страшном захолусьтье в каком нибудь Madison County Georgia или на необозримых диких угодьях Tennessee. Тонкие жены и веселые мужья в костюмах – вся эта идеальная веселость и совершенство - покрытые патиной проведенных в глухом захолустье пары десятилетий- это были они, жители эпохи процветания и обывателя бесстрашно достигающего своего идеального я. Это были вещи из того же набора к которому относился олдсмобиль и его запах.

Запах этой эпохи достался нам а не родным детям белого американского отца некогда владевшим олдсмобилем и запахом эпохи процветания который он источал. Родные-то дети белого американского отца имели свои собственные автомобили, которые не пожирали столько бензина. Им был не нужен старый олдсмобиль их отца. Так старый олдсмобиль их отца достался нам. Жадным до любого автомобиля. До гигантского монстра эпохи упоения. Гигантского. Как танк. Как динозавр. Как бегемот. И немного ржавчины на нем тоже было. Может и не ржавчины, просто цвет такой был танковый, серьезный. Как обыватель, который думает о себе всегда серьезно и со значением выполняемой рекламной задачи.

Вот брат и купил такое знамение – и вот мы все в нем сидим. Второй ряд потребления. Нам не нужно было идеальной рекламы эпохи процветания чтобы уговорить нас прибрести эту мечту обывателя которая мечталась ему 20 лет назад. Откуда нам было знать про это прошлое – мы и черная беднота – вот кому достались автомобили эпохи процветания в эпоху панибратства и упрощения. Мы и черная беднота уселись за рули символов власти белого американского обывателя. Мы и черная отчаянная беднота. Сидим в символах и эпохи процветания и воздух и запах и дым от чужих папирос то и одурманивает то ли отрезвляет нас и черную отчаянную бедноту. Нам страшно от непривыного духа, и мы курим чтобы закрыться своим собственным дымом от странных призраков чужого процветания.

Как дети, ей богу.

По запаху и отделке диванов мы поняли, что обыватель не был обывателем в те далекие годы всеобщего процветания белого человека – он был мореплаватель храбрый и надежный водила своего плавно движущегося к супермаркету корабля. Этот если глядеть на него из сегодняшнего далека, без гигантов кадиллаков и бесконечности обывательского изобилия. Из сегодняшнего скудного далека он кажется прекрасным героем собственной сытости, ах эта скупость сегодняшнего дня. Скупость и тупик нашего общего сегодня – вот почему он кажется самому себе героем- не чета сегодняшнему мелкому народу. Он смотрит на нас из своего кадиллака и гордится собой, своим четким пробором, своей способностью ходить на свой завод, своим костюмом по выходным, неработающей женой в затянутом платье и тонкой до невозможности талией, своей властью над детьми, над домом, всем собой тогда – когда длилась для всех бесконечная эпоха процветания. Для него самого бедность в которой мы тут все оказались – мы, обычные люди то есть, обычные обыватели, как он, простые обычные жители своего времени – это не его проблема, обывателя ебаного на пенсии. Ему все еще хорошо, ему, вечно греющемуся в лучах своей прекрасной эпохи. Его дети, постигшая их скудость, безработица, проблеиы- ах только не приставайте к нему пожалуйста со своими проблемами – ведь наш американский отец (это ничего что я так его себе беру в отцы – ведь он мне отец по кадиллаку) вобщем-то человек уже пожилой и волновать его своими глупостями не следует. Вы кто, товарищ – сын? А как у Вас с работой? Не очень? Нет. Не приставайте. Не приставайте. Он бедный засранец и сука ебаная. Он кичится собой перед вами, только потому что он жил в эпоху всеобщего процветания. Мы знаем это чувство, мы ездили в его кадиллаке и курили. Мы вдыхали запах его любви к себе. Он был героем в эпоху всеобщего героизма. Он сделал то, что от него хотела требовательная реклама. Он состоялся как герой. Не мучьтесь от его несовершенств, тем более что их нету. Работайте над собой. Как дети, ей богу.