Посвящается Селинджеру, не любившему мифы эпохи процветания

Посвящается Селинджеру, не любившему мифы эпохи процветания



Вот мы едем в кадилаке и курим. Все курят. Я курю за рулем. Он где-то рядом болтается. Нет - брат рядом, а он тогда сзади болтается. И еще этот парень, друг брата. Тоже сзади. Тоже курит. Здоровье истончится, как бархотка, вот вот может порваться его драгоценное целое, когда тычешь туда безрассудным окурком. Как знать?

Но нет, это не кадиллак. Это olds mobile. Гигант из эпохи процветания. Старожили эпохи вспоминают с вожделением к собственному прошлому свои невозможно огромные автомобили, пожиравшие тонны бензина в поездке в за пищей в супермаркет. Куда еще с деловым видом ездил обыватель? Может еще на работу. Ах да работа. Уголок непонятного комфорта. Мимолетных трусоватых дружб. Зарплат. Ланчей. Ах да – мимолетных же серьезных интриг. Одеться в костюмы. В гастуки одеться. Нахимчистить рубашку. Как дети ей богу.

По просторным драйвуеям наш герой выезжает в настояющую жизнь. Когда это было-то – кто сейчас помнит кроме нас –тех кому по закономерной игре обстоятельств достался запах олдсмобиля и значит интимное проникновение в душу эпохи процветания, знаком которой и являлся тот самый олдсмобиль в котором мы все ехали в тот памятный день. По странному но естественному стечению обстоятельств это были мы, кому достался запах чужого отца и чужого может быть деда- трудно точно расчитать поколения в чужой стране. Но для простоты будем считать- отца. Нам достался запах чужого американского отца. Американского белого отца эпохи процветания. Того самого обывателя который торжественно выезжал из своего дома и выкатывался на свой драйвуей и катил катил дальше- в своей рекламной безупречности, свойственной наивной эпохе процветания и совершенно утерянной позднее, когда реклама перестала поднимать потребителя до высокого идеала а стала снисходить к его слабостям, даже лстить и струсливо подддерживать эти слабости в так называемом простом человеке, что возможно и является более изощренной формой воздействия на его потребительские позывы, но тактика принижения и лести привела к тому что психика обывателя изменилась и он перестал тянутья к идеальному себе, перестал быть безупречным, как того требовала реклама эпохи процветания, но сделался постепенно неопрянтным и обрюзгшим, затасканным и сонным, как реклама новой эпохи ему услужливо подсказывала. Расслаьбиться и быть самим собой.

Но ему, условному американскому отцу в рекламе собственного прошлого, новые веяния давались все же с трудом, поэтому он сохранил лоск который давался ему завышенной самооценкой, проистекающей из рекламы только вот вот пролетевшей эпохи процветания. Вот вот она была здесь, вот даже остатки старой рекламы, если окажешься в каком-нибудь страшном захолусьтье в каком нибудь Madison County Georgia или на необозримых диких угодьях Tennessee. Тонкие жены и веселые мужья в костюмах – вся эта идеальная веселость и совершенство - покрытые патиной проведенных в глухом захолустье пары десятилетий- это были они, жители эпохи процветания и обывателя бесстрашно достигающего своего идеального я. Это были вещи из того же набора к которому относился олдсмобиль и его запах.

Запах этой эпохи достался нам а не родным детям белого американского отца некогда владевшим олдсмобилем и запахом эпохи процветания который он источал. Родные-то дети белого американского отца имели свои собственные автомобили, которые не пожирали столько бензина. Им был не нужен старый олдсмобиль их отца. Так старый олдсмобиль их отца достался нам. Жадным до любого автомобиля. До гигантского монстра эпохи упоения. Гигантского. Как танк. Как динозавр. Как бегемот. И немного ржавчины на нем тоже было. Может и не ржавчины, просто цвет такой был танковый, серьезный. Как обыватель, который думает о себе всегда серьезно и со значением выполняемой рекламной задачи.

Вот брат и купил такое знамение – и вот мы все в нем сидим. Второй ряд потребления. Нам не нужно было идеальной рекламы эпохи процветания чтобы уговорить нас прибрести эту мечту обывателя которая мечталась ему 20 лет назад. Откуда нам было знать про это прошлое – мы и черная беднота – вот кому достались автомобили эпохи процветания в эпоху панибратства и упрощения. Мы и черная беднота уселись за рули символов власти белого американского обывателя. Мы и черная отчаянная беднота. Сидим в символах и эпохи процветания и воздух и запах и дым от чужих папирос то и одурманивает то ли отрезвляет нас и черную отчаянную бедноту. Нам страшно от непривыного духа, и мы курим чтобы закрыться своим собственным дымом от странных призраков чужого процветания.

Как дети, ей богу.

По запаху и отделке диванов мы поняли, что обыватель не был обывателем в те далекие годы всеобщего процветания белого человека – он был мореплаватель храбрый и надежный водила своего плавно движущегося к супермаркету корабля. Этот если глядеть на него из сегодняшнего далека, без гигантов кадиллаков и бесконечности обывательского изобилия. Из сегодняшнего скудного далека он кажется прекрасным героем собственной сытости, ах эта скупость сегодняшнего дня. Скупость и тупик нашего общего сегодня – вот почему он кажется самому себе героем- не чета сегодняшнему мелкому народу. Он смотрит на нас из своего кадиллака и гордится собой, своим четким пробором, своей способностью ходить на свой завод, своим костюмом по выходным, неработающей женой в затянутом платье и тонкой до невозможности талией, своей властью над детьми, над домом, всем собой тогда – когда длилась для всех бесконечная эпоха процветания. Для него самого бедность в которой мы тут все оказались – мы, обычные люди то есть, обычные обыватели, как он, простые обычные жители своего времени – это не его проблема, обывателя ебаного на пенсии. Ему все еще хорошо, ему, вечно греющемуся в лучах своей прекрасной эпохи. Его дети, постигшая их скудость, безработица, проблеиы- ах только не приставайте к нему пожалуйста со своими проблемами – ведь наш американский отец (это ничего что я так его себе беру в отцы – ведь он мне отец по кадиллаку) вобщем-то человек уже пожилой и волновать его своими глупостями не следует. Вы кто, товарищ – сын? А как у Вас с работой? Не очень? Нет. Не приставайте. Не приставайте. Он бедный засранец и сука ебаная. Он кичится собой перед вами, только потому что он жил в эпоху всеобщего процветания. Мы знаем это чувство, мы ездили в его кадиллаке и курили. Мы вдыхали запах его любви к себе. Он был героем в эпоху всеобщего героизма. Он сделал то, что от него хотела требовательная реклама. Он состоялся как герой. Не мучьтесь от его несовершенств, тем более что их нету. Работайте над собой. Как дети, ей богу.